Дезире
Шрифт:
— Если Альбит принял вашу невестку, досье вашего брата должно быть здесь, — объяснил он.
Я не знала, что ответить, и пробормотала:
— Он справедливый и добрый депутат!..
Он поднял голову и насмешливо посмотрел на меня.
— Да, очень добрый, гражданка. Даже слишком добрый! Поэтому гражданин Робеспьер и поручил мне помочь ему…
— О! — воскликнула я. — Вы знакомы с Робеспьером?
Боже мой, человек, который лично знаком с депутатом Робеспьером, с тем, который арестовал и казнил лучших своих друзей, служа Республике!
— А вот
Я кивнула и быстро сказала:
— Но ведь это недоразумение.
Гражданин Буонапарт повернулся ко мне.
— В чем недоразумение?
— В причине ареста, я думаю.
Он напустил на себя важность.
— Правда? Вы так думаете? А за что его арестовали?
— Мы… мы не знаем. Но, уверяю вас, что это недоразумение. — Внезапно мне в голову пришла блестящая мысль. — Послушайте, вы мне сказали, что знакомы с Робеспьером. Не могли бы вы поговорить с ним об Этьене? — Тут мое сердце остановилось, потому что он медленно и важно покачал головой.
— Я не могу и не хочу вмешиваться в это дело. Здесь уже нечего делать. Здесь написано… — он потряс папкой. — Депутат Альбит написал собственной рукой. — Он открыл папку и поднес листок к моему лицу: — Читайте!
Хотя он светил мне лампой, я не могла прочесть ни слова. Буквы прыгали перед глазами, слова сливались.
— Я так взволнована. Прочитайте сами, — сказала я, чувствуя как слезы обжигают глаза.
— Внимательно рассмотрев дело, решил: освободить из-под ареста!
— Это значит… — я дрожала всем телом. — Это значит, что Этьен…
— Конечно, ваш брат свободен. Он уже дома с этой Сюзан и всей семьей, и они, вероятно, уже приступили к ужину. Ваша семья празднует, а о вас забыли. Но… что с вами, гражданка?
Я рыдала. Я не могла остановиться. Слезы лились потоком, и горло было сжато, и я едва могла дышать, но это были не слезы отчаяния, а слезы радости, хотя до сих пор я не знала, что можно так плакать от радости.
— Я счастлива, месье, — едва могла выговорить я. — Я так счастлива!
Чувствовалось, что ему очень неловко и он не знает, как со мной быть. Он суетливо положил досье на стол и стал собирать разбросанные бумаги. Я поискала в сумочке платок, но, видимо, утром забыла положить его. Тогда я вспомнила, что у меня четыре платка в корсаже, и запустила руку в свое декольте. Как раз в это время он обернулся и удивленно захлопал глазами. Из выреза моего платья появились два, три, четыре платка. Вероятно ему показалось, что он видит представление фокусника.
— Я подложила платки, чтобы выглядеть более взрослой, — прошептала я, так как мне хотелось все объяснить ему, ведь он был так добр ко мне! Я сказала:
— Дома все еще считают меня ребенком.
— Вы совсем не ребенок. Вы — молодая дама, — уверял меня Буонапарт. — А теперь я провожу вас домой, так как молодой даме не следует одной идти по городу в столь позднее время.
— Это очень любезно, но я не могу согласиться. Ведь вы собирались домой.
Он засмеялся.
— С другом
— Альбит всегда держит в бюро конфеты, — объяснил он. — Возьмите еще одну. Вкусно, правда? В настоящее время только депутаты могут себе это позволить. — Он сказал это с горечью.
— Я живу на другом конце города. Для вас это будет большой крюк, — сказала я, когда мы выходили из Дома Коммуны. Но, конечно, я говорила это из вежливости. Я не хотела отказываться от сопровождения, тем более, что я еще никогда не была на улицах одна вечером. А кроме того, мне было с ним приятно.
— Как мне стыдно, что я трусиха, — сказала я немного погодя.
Он слегка пожал мне локоть.
— Я понимаю ваш страх. У меня есть братья и сестры, и я их очень люблю. А сестры может быть даже ваши ровесницы.
Мое смущение постепенно проходило.
— Вы не марселец? — спросила я.
— Вся моя семья, за исключением одного брата, живет теперь в Марселе.
— Я спросила лишь потому, что… потому, что у вас не марсельский выговор…
— Я корсиканец. Изгнанник с Корсики. Уже почти год, как я приехал во Францию с матерью, братьями и сестрами. Мы все вынуждены были покинуть Корсику, спасая свою жизнь.
Это звучало романтично!..
— Почему? — спросила я, затаив дыханье, так хотелось мне узнать подробности.
— Потому что мы патриоты, — ответил он.
— Разве Корсика не часть Италии? — осведомилась я, так как мое незнание географии было беспредельно.
— Господи, разве вы не знаете? Корсика уже 25 лет как вошла в состав Франции, и мы были воспитаны как французские граждане, как французские патриоты. Мы не примкнули к партии, которая хотела уступить наш остров Англии. Год назад английские военные корабли подошли к Корсике, и мы вынуждены были бежать, мама, я и мои братья и сестры.
Его голос звучал мрачно. Он был действительно героем романа. Затравленный, изгнанный, без родины.
— Есть ли у вас в Марселе кто-нибудь, кто мог бы помочь вам?
— Мой брат помогает. Он выхлопотал маме маленькую пенсию как беженке. Мой брат учился во Франции. Теперь он — генерал.
— О!.. — только и могла произнести я; нужно же было что-то сказать, когда мне мимоходом сообщают, что брат — генерал.
И так как я молчала, заговорил он.
— Вы дочь покойного м-сье Клари, торговца шелком?
Я удивилась.
Он засмеялся.
— Не удивляйтесь. Я мог бы сказать вам, что представитель закона знает все, и что я, будучи чиновником Республики, одновременно являюсь ее недремлющим оком. Но я буду откровенен. Вы же сами сказали мне, что вы сестра Этьена Клари. А что Этьен — сын покойного Франсуа Клари, торговца шелком, я узнал из досье, которое вам показывал.
Он говорил быстро и раскатывал «р» как иностранец. Но ведь он же с Корсики!
— А вы были правы, мадемуазель, что арест вашего брата — недоразумение. Ордер на арест был выписан для вашего отца, Франсуа Клари.