Чтение онлайн

— Значит, в оккупационных войсках…

— А это опасно? — бледнея, спросила Валентина.

— Да нет, — ответил Шилов. — Война с Германией кончилась. Какая может быть опасность? Комендантская служба по охране порядка. Патрулирование по городу. Ничего страшного…

Девятого августа, в обеденный перерыв, бригадиры объявили митинг большой государственной важности. Татьяна Федоровна, никогда не стоявшая перед трибуной, пришла к конторе, потому что не знала, о чем будут говорить.

На трибуну поднялись руководители опытной станции.

— Товарищи! —

выбросив руку вперед, сказал секретарь парткома, бывший фронтовик с протезом левой ноги. — Советское правительство, верное союзническим обязательствам, объявило войну милитаристской Японии…

Толпа зашевелилась, загалдела. Послышались одобрительные возгласы:

— Правильно!

— Давно бы пора проучить самураев!

— Их уже американцы проучили атомной бомбой!

— Американцы проучили стариков и детей. А самураям — как с гуся вода!

— Тише, товарищи! — успокаивал оратор. — Сегодня начались военные действия силами Забайкальского, Первого и Второго дальневосточных фронтов и кораблями Тихоокеанского флота. Полуторамиллионная Квантунская армия несет большие потери и отступает в глубь Маньчжурии…

Татьяна Федоровна не понимала, почему люди одобряют решение Советского правительства начать войну и осуждают американцев за какую-то бомбу. Она восприняла войну по-своему, увидев в ней средство избавления от Ершова. Если Ершов останется в братской могиле Маньчжурии, Шилову не придется носиться по лесам, как дурню с писаной торбой, выслеживать свою жертву.

Вечером она с радостью сообщила сыну:

— Слыхал, Мишенька? Наши с японцами войну затеяли. Правду ты сказал, дитятко. Может, этот рыжий и не вернется.

— Вернется — не вернется, а надо быть готовым к его встрече.

Работая по-прежнему в семеноводстве, Татьяна Федоровна редкий день не справлялась о весточке от Ершова.

— Ничего нет, — с тревогой отвечала Мария Михайловна, сетуя на почту. — Да и расстояние внушительное. Не прыгнешь.

Первое письмо с переднего края, отправленное семнадцатого августа, пришло в сентябре, когда кончилась война и Япония сложила оружие. Ершов писал, что войска Забайкальского фронта в трудных условиях горного рельефа, преодолевая лесистые хребты и отроги Большого Хингана, с тяжелыми боями продвигаются в глубь Маньчжурии. Это было последнее письмо сорок пятого года.

Длительное молчание Ершова по-разному воспринималось в домах Сидельниковых и Шиловых. Оба дома одинаково волновались и ждали приятных вестей: Сидельниковы — демобилизации, Шиловы — похоронки.

Наконец в январе сорок шестого почтальон остановился у калитки Сидельниковых, снял рукавицы и достал из сумки письмо.

— Ну, Светлана Николаевна, пляшите! — сказал он молодой хозяйке.

— От кого, Петр Никанорович?

— От Саши Ершова.

Светлана запритопывала перед Петром Никаноровичем, выхватила из его рук письмо и, не чуя под собой земли, скрылась в сенях.

Ершов просил прощения за долгое молчание. Он был тяжело ранен

при прорыве оборонительной линии Чанчунь-Мукден на подступах к Восточно-маньчжурским горам и три месяца провалялся в госпитале на грани жизни и смерти. Потом выяснилось, что у правого легкого притаилась выпущенная из японской винтовки пуля, которая оказалась намного злее немецкой автоматной. Предстояла новая операция. Теперь дело пошло на поправку. Ершов не сообщил, когда выпишут из госпиталя и что предстоит в дальнейшем. Светлана прочитала письмо, накинула на плечо шубейку и, раскрасневшись, счастливая побежала к матери в лабораторию семеноводства.

— Мама! Жив Саша, — со слезами радости воскликнула Светлана. — Он в госпитале в Новосибирске, — и от себя прибавила: — Скоро приедет.

— Слава богу, — с облегчением вздохнула Мария Михайловна.

— Когда приедет? — спросила Татьяна Федоровна, сидя за столом среди пробирок и проверяемого на всхожесть зерна. — Не пишет? — Небось, лектора всего парня изрезали. Им-то что. Знай, режут живого человека.

— Лишь бы жив был, — покраснела Светлана. — А когда приедет, не пишет.

В феврале он выписался из госпиталя. Комиссия дала ему третью группу. Однако Ершов отверг врачебную аттестацию и явился в часть.

Полковник Селезнев обрадовался приезду товарища. Привинтил ему на погоны четвертую звездочку, вручил пятый орден, приколол к кителю медаль "За победу над Японией" и крепко пожал Ершову руку.

— Служу Советскому Союзу! — отчеканил капитан Ершов.

Больше Светлана никогда не получала от него писем. Это было последнее письмо. В апреле на учениях полка, о чем на запрос Сидельниковых впоследствии отвечал Селезнев, Ершов неудачно прыгнул через артиллерийский ровик и упал. Открылась старая рана. Пришлось лечь в госпиталь. Комиссия признала его негодным к строевой службе и списала из армии подчистую… В двадцать четыре года от роду Ершов стал инвалидом второй группы.

В начале июня, выписавшись из госпиталя и снова побывав у старушки Волобуевой, Ершов уезжал на родину. Его провожали на вокзал всей батареей во главе с командиром полка. Расставаясь, Селезнев обнял Ершова, как брата.

— Прощай, друг. Может, больше не увидимся, — с грустью сказал Селезнев и отвернулся. Крупная слеза прокатилась по его щеке.

Перед посадкой в поезд Ершов тут же, на вокзале, подошел к почтовому окну и отправил две телеграммы: "Встречайте Кировским десятого Ершов".

Телеграммы в два адреса пришли в тот же день, седьмого июня.

Татьяна Федоровна, ушедшая с началом месяца в отпуск, находилась дома, когда почтальон остановился у калитки Шиловых, и выбежала навстречу.

— Распишись за телеграмму. Гость едет, — сказал Петр Никанорович и сунул ей в руки карандаш. — Вот здесь.

Татьяна Федоровна расписалась и, узнав, что телеграмма от Ершова, опрометью, как угорелая, вбежала в избу.

— Едет, дитятко, едет, — сказала она сыну. — Десятого будет здесь.