Чтение онлайн

Рассуждения Невзорова трудно было опровергнуть, и Ершов подумал: "А что если он прав? — и тут же возразил себе: — Не может быть! Шилов утонул".

— Не знаю, товарищ старший лейтенант, — сказал он вслух. — В голове не вмещается, чтоб Шилов стал дезертиром и поднял на меня руку. Ведь я ему жизнь спас.

— Верить или не верить, Саша, — ваше право. Но помните. Вам грозит опасность со стороны Шилова. Ершова увели. Положив в папку обвинительное заключение, Невзоров немедленно отправился к прокурору.

В приемной сидели курсанты и при виде старшего лейтенанта встали.

— Кто

там? — спросил Невзоров, указывая на кабинет прокурора.

— Наш лейтенант, — ответил курсант, продолжая стоять.

— Садитесь, — разрешил Невзоров и сам присел на свободный стул у окна.

Его обуревало желание получить ордер на арест Шилова. Но что скажет прокурор? Невзоров старался предугадать, с каким результатом закончится его посещение прокурорской опочивальни. И чем больше он думал об этом, тем меньше становилось шансов на успех. Протопав вместе с Ершовым по жизненному пути Шилова, дабы поймать в небе журавля с очевидным составом преступления, он все же пришел к неутешительному выводу. Прокурорская синица, именуемая вещественным доказательством, сильнее невзоровского журавля, потому что журавель по-прежнему в небе синица в руках прокурора.

Из кабинета вышел лейтенант Малинов. От имени взвода он просил прокурора освободить Ершова и вину брал на себя. Выслушав лейтенанта, прокурор отругал его и выпроводил в приемную.

— Ну как, товарищ лейтенант, — спрашивали курсанты, — освободят Сашу?

— Ни в какую не соглашается, — махнул рукой лейтенант. — Да с ним и говорить трудно. Это какой-то зверь — не человек.

Невзоров понял, что лейтенант тоже хлопочет насчет Ершова, но промолчал и с подавленным настроением зашел в кабинет прокурора.

— Садитесь, — приказным тоном сказал прокурор, стараясь поставить себя перед следователем в строгие рамки законника. — Следствие закончили?

— Закончил, — желчно произнес Невзоров, усаживаясь в кресло.

— Ну и как?

Старший лейтенант метнул презрительный взгляд на прокурора:

— Шилов не только дезертир, но и убийца.

— Говорите о Ершове — не о Шилове.

— О Ершове нечего сказать. Можно говорить о Шилове.

— В таком случае сдайте обвинительное заключение и можете быть свободным, — распорядился прокурор и упрекнул Невзорова: — Вы юрист и должны разбираться в социально опасных стереотипах убийцы и дезертира.

Невзоров встал и положил папку на стол:

— Я не могу разобраться, почему у нас появляется не менее опасный стереотип в прокурорском надзоре.

— Перестаньте паясничать, старший лейтенант, — побагровел прокурор. — Исчезновение Шилова мы не можем юридически квалифицировать как преступление из-за отсутствия достаточных улик. До свидания.

Прокурор не думал в этом безруком следователе увидеть столь серьезного противника и пошатнулся к тому, чтобы подписать ордер. Но Невзоров уже закрыл за собой дверь. Прокурор оставил все на своих местах и, сняв трубку телефона, попросил соединить его с военным училищем. Он сообщил полковнику Александрову, что следствие по делу Ершова закончено, что можно посылать родителям Шилова извещение, что

их сын пропал без вести.

— Что? Как писать? — переспросил прокурор. — Так и пишите: Пропал без вести… Всего доброго.

Невзоров спустился с крыльца. Никогда он не чувствовал себя в таком нелепом положении, как в эту минуту. Ненаказанным преступлением прокурор попирал справедливость. Шилов мог натворить такого, что трудно предсказать. Мог, например, убить еще не одного человека, чтобы надолго сохранить в тайне свое дезертирство. Шилов весьма опасен для общества.

Вечером Невзоров зашел к Ершову на гауптвахту и сказал, что с визой ничего не вышло. Он также сказал, что видел в прокуратуре лейтенанта Малинова с курсантами. Малинов просил прокурора освободить его, Ершова, но получил отказ. Уходя, Невзоров неожиданно для Ершова спросил:

— Саша, а где же ваш орден?

— В кармане.

— Боитесь, что снимут?

— Да нет, товарищ старший лейтенант, не боюсь, — улыбнулся Ершов. — Без погон ему тоскливо на груди — в карман просится.

Невзоров рассмеялся:

— Хороший вы парень, Саша! — сказал на прощание и протянул руку. Ершов пожал ее. Рука, скользя по гимнастерке, передвинулась к шее, и Невзоров обнял Ершова: — Прощайте, Саша. Будьте счастливы. Не забывайте моих советов.

С уходом старшего лейтенанта Ершов загрустил и, разостлав на полу шинель, уснул и половине первого ночи.

А в это время в окошко Татьяны Федоровны кто-то осторожно постучал… Встав с постели, ворчливая хозяйка зажгла коптилку, поставила ее на стол, тихонько, на цыпочках подошла к окну и раздвинула занавески.

Что почувствовала Татьяна Федоровна, когда сквозь двойные оконные стекла в полумраке уходящей белой северной ночи увидела своего сына? Она ждала его и не ждала, хотя, уезжая в училище, сын обещал скоро вернуться, но думала, что обещал так, просто, чтобы утешить плачущую мать.

И вот он вернулся. Но почему без пилотки, без шинели, худой, один мясистый кадык на шее торчит под окном да зловеще светятся глаза?

Пока мать открывала дверь в сенях, Шилов уже стоял у порога.

— Мишенька! — вырвалось у нее из груди. — Пришел! Дитятко мое, пришел! — и, широко раскинув в стороны руки, начала тискать ею в объятиях, не переставая твердить: — Пришел… Слава богу, пришел…

Но радость Татьяны Федоровны была преждевременной.

— Чужих нет? — оглядывая горницу, спросил Шилов, переступив порог, и удивился, насколько ослабел его голос, которого не подавал одиннадцать суток. — Я убежал, мама. Найдут — расстреляют… К тому же убил человека…

— Что ты господь с тобой! — перекрестила его оробевшая мать. — Что же теперь будет, дитятко?

— Хлеба, — простонал Шилов. — Две недели ничего не ел. Грибами да черникой в лесах перебивался. Обессилел.

— Где же ты, Мишенька, столько пропадал?

— Скрывался в лесу, мама. Думал — засада в хуторе.

Мать принесла хлеба и картошки, оставшейся от ужина.

Шилов не чистил ее и почти не жевал — глотал целиком, но много есть побоялся. Как бы добротная пища не повредила голодному желудку: