Чтение онлайн

— Как видишь, живой! — воскликнул я, по-дружески пожимая руку партизанскому разведчику. — А меня послали к Пашковскому.

— Так я и есть Пашковский. А Чанкайши — уличная кличка. Хочешь есть?

— Спасибо. Я поужинал у Михалины Александровны.

— Ну, заходи.

— Я не один. Со мной раненый наводчик Шилов.

Чанкайши от неудовольствия присвистнул:

— Это хужее. Идти, конечно, не может. Придется лошадей искать.

— Какой там идти! Я тащил его на себе. А лошади где? Далеко?

— В том-то и

дело, что в лесу, — задумавшись, ответил Чанкайши. — Знаешь что, сержант? Ты подожди меня здесь, а я минут на десяток отлучусь.

Мне показалось, что Чанкайши — человек словоохотливый. С ним не соскучишься. Но скоро я убедился, что у него и дело горит в руках. Повесив замок на дверь, он скрылся за воротами. Не прошло и десяти минут, как против дома остановился вороной рысак, запряженный в щегольскую бричку.

— Сержант! — крикнул Чанкайши. — Бери Шилова — и за гумно, к калитке!.. А я объеду кругом!

Не задумываясь, откуда он взял рысака, я прибежал к Шилову, который не успел как следует подкрепиться.

— Пошли, Миша. Нас рессорная бричка ожидает. Сейчас уедем к партизанам, — сказал я и потащил Шилова к калитке.

Послышался стук хорошо смазанных колес, напоминающий клекот полесского бусла. Вороной рысак, сдерживаемый вожжами седока, выгнув шею, раскатисто заржал, чуя поблизости незнакомых людей.

— Наше вам! Как можется? — шутливо донеслось с брички.

— Кто это? — спросил Шилов, когда я закрыл за собой калитку.

— Чанкайши. Помнишь партизанского разведчика?

Спрыгнув с сиденья, Чанкайши подошел к Шилову и

пожал ему руку. Усаживая раненого, я не удержался от любопытства и спросил:

— Где ты взял коня?

— У старосты украл.

— Как у старосты?

— Очень просто, — ответил Чанкайши. — Выхожу на улицу — стоит у ворот правления. Хозяина нет. Я к нему. Слышу разговор. Гляжу — сидит среди двора бечанский полицай. Пьяный — лыка не вяжет. "Я, — говорит, — благородный человек. Я шляхтич. Во мне дворянская кровь. Она не может без самогона хиба они понимают? Поховали хамы. Нема самогона. Это не люди. Это полещуки. Мужичье!" Вижу — мой шляхтич раз клюнул носом, два клюнул, опрокинулся на спину — и захрапел. Я отвязал коня — и поминай как звали…

— Ловко ты его! Молодец. А если хватится?

— Да и так уже хватился, — сказал Чанкайши. — Поехали.

Он пустил коня по меже, отделявшей конопляник от пшеничного поля. Не успели отъехать и двухсот шагов, как вдогонку нам понеслись угрожающие возгласы и повелительные восклицания:

— Сто-о-ой! Сто-ой, разбойники! Стрелять буду!

Три винтовочных выстрела грянули среди ночной тишины.

— Это староста очухался, — сказал мне Чанкайши и спрыгнул с брички на межу. — Надо прихватить с собой, а то немцев наведет на след.

Чанкайши попросил нас подождать его, а сам, пригнувшись, с автоматом на шее пустился пшеничным полем навстречу бегущему

старосте.

— Может, помочь?

— Сам справлюсь! — донеслось до нас.

Подкравшись к старосте, Чанкайши крикнул:

— Бросай оружие! Да перед смертью помолись своему папе римскому!.. Ну, живо, панская твоя морда!

Староста бросил винтовку, опустился на колени и забормотал под нос:

— О Езус Христус, боэка матка с вента Мария! Спаси меня от лютого ворога, от мужика-лапотника…

— Сейчас спасут. А ну-ка встань, продажная шкура!

— Не губи, Коленька, — поднимаясь, взмолился староста. — Уж так и быть, возьми коня, бог с тобой. А меня не губи. Что тебе в моей погибели?

Чанкайши дал короткую очередь из автомата по ногам, чтобы пресечь попытку к бегству в самом начале, и староста, падая, завыл, как бешеная собака, призывая на помощь, но уже не "бозку матку", а людей.

— Молчи, гадина!

Достав тряпку, чтобы заткнуть рот. Чанкайши связал старосте руки, подобрал винтовку, взвалил отяжелевшую тушу на плечо и притащил к бричке.

Часа через два мы были уже в отряде.

***

Всю ночь Ершова мучила бессонница. Сначала одолевали клопы, потом не выходил из головы Шилов, и Ершов ничего не мог придумать в защиту бывшего друга детства. "Неужели он жив? — соскочив с топчана, подумал Ершов и, сжав рукой подбородок, как при зубной боли, медленно заходил по комнате. — Не может этого быть!"

Какие бы ни выдвигались обвинения против Шилова, Ершов твердо решил отстаивать свои убеждения — Шилов утонул…

С этой мыслью Ершов встряхнул шинель, разостлал ее на топчане и уснул, когда взошло солнце и на полу камеры заиграли горячие лучи.

Невзоров явился в помещение гарнизонной гауптвахты в назначенное время и был уже за письменным столом, когда привели Ершова:

— Как, Саша, самочувствие?

— Спасибо. Как всегда, товарищ старший лейтенант, бодрое.

— Ну что ж, отлично. Может, продолжим?

— Давайте продолжим.

— Как приживался Шилов в партизанском отряде?

Невзорову хотелось услышать подтверждение своей версии о симуляции Шиловым болезни, но услышал и многое другое, о чем даже не подозревал.

— Утром, — сказал Ершов, — все узнали, что Чанкайши увел из-под носа полицая бричку старосты с вороным рысаком и самого старосту прихватил с собой. Не менее важным событием было и то, что с Чанкайши прибыли в отряд мы с Шиловым — последние артиллеристы дивизиона майора Королева.

Первым заглянул в землянку старший лейтенант Селезнев, назначенный к этому времени начальником штаба отряда.

— А-а, сержант Ершов! — протягивая руку, сказал Селезнев. — Приветствую и поздравляю с прибытием на партизанскую землю. Не говорю с благополучным, потому что знаю: тебе не легко пришлось.