Дезертир
Шрифт:
В вопросе старика Шилов уловил нечто трогательное, теплое, родительское… А своего отца он почти не помнил. Он только знал, что отец был таким же добрым, как Евсей, и в нерешительности отступил на шаг. Что-то в нем сдвинулось внутри при виде этого безобидного и, должно быть, честного существа, прожившего нелегкую жизнь. Шилов устыдился своих намерений и готов был на коленях просить прощения за нарушенную сторожку, ждать рассвета на берегу под проливным дождем или вернуться в батальон, к Ершову, таскать по огневым лотки, ствол, двуногу-лафет, чугунную плиту. И тут ему живо представились гарнизонный строй, торжественная
Фронт ожесточил его душу и перевернул ее наизнанку. Шилов опять начинал звереть. Все померкло в его глазах, и старик показался такой ничтожной и никому не нужной тварью, что убить его ради спасения молодой жизни не так уж большой грех.
Шилов не ответил старику. Втиснувшись в сторожку, он обшарил с фонарем углы, вышел на дождь и, не выпуская из рук винтовки, сказал:
— Весла!.. Где весла?
Старик оторопел и старался уйти от прямого ответа.
— Уж не на тот ли бережок навострился, служивенький? — спросил он с не прикрытой ехидцей, прилагая усилия к тому, чтобы держаться на высоте перед утратившим равновесие желчным военным.
— Я спрашиваю, где весла?
— Тебе больше знать. Где положил, там и возьми. А мои весла не про твою честь, служивенький. Изволь…
— Не рассуждать! — взвизгнул незваный гость, не дав хозяину закончить начатой фразы, и, вскинув винтовку, наставил на Евсея.
— Опусти, герой, — пристыдил его старый Евсей. — Эта штука дается Советской властью не для того, чтобы пугать стариков… Люди на фронте головы с ней кладут… А ты…
— Убью! — в исступлении зарычал Шилов, досылая патрон в казенник. Теперь он не сомневался, что весла в лодке, хотя вечером при переправе через реку видел с катера, что старик тащил их в сторожку. Не исключено, что ночью он ездил проверять снасти и оставил в лодке.
Горячка военного обескуражила деда Евсея. Он больше стал полагаться на умеренный тон разговора, поняв, что еще один неосторожный шаг — и ему несдобровать. У этого сумасшедшего не сто перегонов от слова к делу. Он мигом выпустит в него обойму и не пощадит своей пустой головы.
— Слушай, служивый, — смягчился дед. — Что тебе все-таки от меня нужно? Толком говори. Не тяни резину.
— Перевези за реку, — пояснил Шилов, сдерживая гнев.
— Так бы и сказал. Вот пройдет гроза — утром и перевезу.
— Не утром — сейчас. Сию минуту. Немедленно!
— Что так спешно? Не казармы горят.
Шилов опустил винтовку. Загнанный вопросом старика в тупик, он не мог дать убедительного ответа.
— Гражданским не положено знать. Военная тайна, — сказал он, но сказал не то, что следовало сказать, а первое, что попалось ему на язык.
— Ах, военная тайна? — усмехнулся Евсей и после паузы, показавшейся Шилову вечностью, задумчиво проговорил: — Вот что, служивый. Забирай лодку поезжай с богом, а я утром уеду на катерах. Да смотри, чтоб завтра тебя твои военные неводом в реке не вылавливали.
— Как? Один? Да я править не умею! — с притворством заскулил Шилов, хотя вырос на той же
— Тогда жди рассвета.
— Не могу!
— Почему не можешь?
— Не могу — и вся недолга.
Старый Евсей ахнул от внезапной догадки. Частые удары, выбиваемые сердцем, как телеграфным ключом, оформились в слова. Слова соединялись в фразы: " Берегись! Перед тобой — дезертир. Он будет заметать следы твоей бородой!"
Дед Евсей медлил, чтобы выиграть время, в надежде, не появится ли кто третий между ними. Но Шилов его торопил. Наконец старик прервал рой наседавших на него тревожных дум и наотрез сказал:
— На меня не рассчитывай. Не поеду.
Но было уже поздно. Шилов спешил, так как до рассвета оставалось не более полутора часов:
— Довольно трепать языком! Поедешь.
— В такую-то ночь? И не подумаю. Лодчонка-то у меня, того-с, душегубка. Одного еле держит.
— Выдержит!
— А тебе почем знать?
— А тебе? — торжествующе спросил Шилов. — Ты ездил вдвоем?
— Не ездил…
Дед понял, что допустил огрех.
— Так поедешь!
— Не поеду!
— Поедешь, черт возьми! — Шилов схватил Евсея за грудь, выволок из сторожки и потащил к реке.
— Эх, ты, фашист проклятый! — упирался дед. — Был и у меня сын-летчик. Погиб на фронте. Не тебе чета, бандитское рыло! Драпаешь, небось?
Но Шилов его не слушал. Дождь усиливался. Молния, как сказочный олень, золотыми рогами боднула шпиль собора и осветила стоявшую на приколе лодку. Шилов направился к лодке. Тучи мчались низко над землей. Бурные потоки, пенясь и шумя, стремительно неслись к реке, размывая песчаную косу.
Шилов сорвал с прикола лодку, вылил, опрокинув набок, воду, высвободил весла, указал старику на корму и сам оттолкнулся от берега.
Верховой ветер вынес их на фарватер. Лодка ныряла, как щепка, плохо повинуясь гребцам. И вот, когда она взбиралась на гребень крутой волны, Шилов опустил весла. Лодку понесло вниз.
— Ты что, служивый, очумел? — крикнул Евсей, стараясь поставить лодку носом к набегающей волне. — Перевернет!
Шилов, улучив удобный момент, схватил весло и, пока старик налегал на руль, вглядываясь в волны, размахнулся, ударил Евсея по голове, и тот с пробитым черепом опрокинулся в реку. Упругие волны навсегда скрыли мертвое тело старика.
Лодка по-иному заиграла в сильных руках гребца. Шилов утопил винтовку, выбросил за борт пробитую насквозь дождем шинель и направил лодку к левому берегу реки.
Пристав к обсохшим плотам, он снял сапоги, сорвал с головы пилотку, пристроил ее к острию приколоченной к перекладине доски, перевернул душегубку и с силой толкнул ее к фарватеру.
Оглядываясь и скользя босыми ногами по глинистым оползневым породам, размытым дождем, он стал подниматься на берег. Дождь ослабевал.
Стараясь обойти главный корпус училища. Шилов снова спустился к реке, как вдруг услышал наверху шаги и, спрятавшись за гнилым топляком, замер. Разводящие комендантского взвода меняли часовых. Когда они хлопнули дверью караульного помещения, Шилов вымыл ноги, обмотал их сырыми портянками, натянул сапоги и, никем не замеченный, побрел по отмели вдоль берега. Минуя овраги, он обогнул город с запада и на рассвете вышел к Красавинскому тракту.