Действо
Шрифт:
Золотников шел вверх, к свежему ночному воздуху. В душе было пусто как в голове у этой забавной розовой крохи.
У выхода он остановился, рассеянно глядя на теплые, южные звезды.
– Глядите, это он! – крикнул кто-то, – Он это сделал! Не может быть!
И тут же другой голос:
– СТОЯТЬ!
Валерий посмотрел вперед – они все были здесь: Волков в своем камуфляжном охотничьем костюме, с восьмизарядным карабином в руках, Синявкин, зябко кутающийся в дорогое кашемировое пальто, Серьгюссон в черном, остальные члены Вратари-клуба с холодными жестокими лицами, и десяток наемников с воронеными автоматическими ружьями.
Понятно.
Больше всех удивился Волков. Он крикнул, почти испуганно:
– Как ты это сделал?! – но Серьгюссон нетерпеливо оборвал его, властно махнув наемникам:
– Вали его!!!
Золотников повернулся и побежал обратно в нору. Позади начали стрелять, а затем кинулись следом. Наемники тихо матерились, Серьгюссон подгонял, Волков и Синявкин бубнили о чем-то в отдалении – может быть, обсуждали, кому отойдет освободившаяся собственность.
Бывший хозяин бежал прочь, прижимая зверька к груди. Стены туннеля плясали перед глазами, голова раскалывалась, сердце испуганно билось. Потом кто-то выстрелил, совсем рядом, Золотников шарахнулся, споткнулся и покатился вниз по наклонному полу, из всех сил стараясь защитить свинку. Стены и пол больно били его по бокам, пинали раз, два, болезненно, по ребрам. Над ухом завопили:
– Ушел! Ушел… пшел. Пшел, давай!
Очень яркий солнечный свет бил ему в глаза, отражаясь от стекол унылой панельной многоэтажки. Серый и такой же унылый мент вполне вписывался в это окружение. Сапог его еще раз вяло, но болезненно приложил Валерия в бок.
– Что?! – крикнул Валерий, закрываясь рукой.
– Пшел, грю, чмо бездомное! – объяснил мент, – я грю, здеся баа-альшие люди ехать будут, а тут ра-азлегся, как гно на солнышке.
– Кто… – вымолвил потрясенный Валерий, но тут мент, видимо разозлился и пнул его по настоящему, так что Валера поспешно вскочил и привычно побежал вдоль улицы, шлепая ступнями по холодным весенним лужам.
Через два квартала, в темной, загаженной подворотне, он остановился передохнуть и привести чувства в порядок. В голове все еще саднило от вчерашней попойки. Мир казался омерзительным, но надо было идти, просить денег, потом искать где бы добавить, чтобы придать краски существованию. Горечь и разочарование были так велики, что Валера тоскливо завыл.
Он прислонился к стене, и вдруг почувствовал, что под его правой рукой что-то зашевелилось. С величайшей осторожностью он отодвинул руку, и дал доступ к воздуху почти задохнувшемуся зверьку. Морская свинка вяло отталкивалась от Валериной груди сморщенными крысиными лапками.
– Чук! – сказал Валера дрожащим голосом, – Чук, ты вернулся!
Он гладил зверька, называл ласковыми именами, а свинка тупо смотрела на него большими, поблескивающими глазами, да подставляла холеную свою шерсть под нежно гладящие пальцы.
Шерсть цвета перламутра.
Курьер.
– Тля меня возьми, если понимаю я, нафига, вы курьеры, добровольно в такую даль претесь, – говорил Порожняк, – али дома дел нет совсем.
– Долг, папаша, – сказал Константин отвлеченно.
– Долг! – повторил Порожняк, – так и останетесь со своим долгом как голь перекатная.
Ни кола, ни двора. Сгинете где нить со своими письмами.
– А долг дело такое, Порожняк, – вставил водила, – не ты, он тебя выбирает. Ты нам лучше уши не конопать. Ты про дорогу побольше расскажи.
Порожняк
Впрочем, трое из стоящих здесь людей к пыли давно уже привыкли, настолько, что сомнительная чистота внутри периметра города казалась им чуть ли не стерильной – они плохо спали ночами, если песок не пел им колыбельные. А четвертый – этот не собирался здесь долго задерживаться.
Поляков обвел взглядом далекий мутный горизонт, привычно щуря глаза – город стоял на самой границе, а дальше расстилались ровные как стол степи Мертвых земель – в которых ничего не росло, кроме ободранных, серых как пыль колючек, да хрупкой агатовой вездетайки – твердой как сталь и куда более хрупкой, которую не смог бы проглотить никакой верблюд.
Впрочем, никто уже давно не видел живого верблюда.
Мертвые земли, тянущиеся километр за километром, населенные лишь пугливыми ночными рептилиями, змеями кислотных расцветок, да крылатыми и пыльными демонами. Ну и пыль, конечно, пыль была единственным и самым главным достоянием Мертвых Земель. Пыль засыпала следы и трупы погибших животных, пыль засыпала все. Она была воплощением времени – эта пыль, рано или поздно она скрывала все без возврата.
– А че о них говорить? – сказал Порожняк, – Вот тебе тракт. Он идет туда, к горам, и дальше. А местность вся одна и та же – пыль, песок. К востоку сильно не отклоняйтесь – там город был, фонит слишком. К востоку захоронения одни – трупоедов развелось – не дай бог! Пользы от них никакой – есть нельзя, мясо жесткое, тяжелые металлы опять же накапливают, твари. В общем, не едьте туда и целы останетесь. Еще дикари есть.
– Что, тоже там? – спросил Константин.
– А как же, дикие места, – сказал Порожняк почти довольно, конечно, ему что, здесь оставаться, – возле захоронений кучкуются. Когда-то были люди – лет сто назад. Но перемешались все, браки пошли с демонами и, не поверишь, чуть ли не с трупоедами.
Теперь там такой сброд – сунься, и ты без головы.
Позади, из-за городской стены выглядывали головы любопытных. Детей среди них было не много – этим смотреть на курьеров не давали, чтобы тягой к путешествиям не заразились.
Курьеров уважали, да, но уважали на расстоянии.
– Еще змееволки, – продолжал Порожняк, – но эти тупые, и только по ночам орудуют.
Кроме того, им за вами все равно не угнаться – медлительные.
Чуть в стороне подрагивал корпусом потрепанный песчаный багги. Трубы каркаса покрылись желтоватым налетом, но мотор тарахтел ровно, мощно. Агрегат бодро расходовал дефицитный высокооктановый бензин и был особой гордостью Водилы. Сам Водила с легким омерзением слушал сейчас Порожняка. Ганнслингер, как никогда сейчас похожий на рыбака из забытой богом скандинавской деревни обретался на своем обычном месте – в кокпите стрелка и к беседе не прислушивался.