Девятьсот бабушек
Шрифт:
Он изучил ревность. Ненависть, которую красивые женщины испытывают к уродству. Непорочное зло маленьких детей, дьявольскую одержимость подростков. Он даже случайно увидел мир бестелесными глазами полтергейста и глазами существ, которых вообще не смог идентифицировать. Он нашел благородство там, где можно было ожидать лишь всеобъемлющую низость.
Но больше всего он любил смотреть на мир глазами своего друга Григория Смирнова, ибо все кажется величественнее, когда смотришь глазами гиганта мысли.
В
— В чем же моя ошибка? — задумался Когсворт. — Видно, чего-то я не понимаю. Нужно с ней встретиться и поговорить.
Но она явилась сама. Точнее, не явилась, а ворвалась, словно ураган.
— Ты чурбан! Безчувственный чурбан! Свинья, сделанная из чурок. Ты живешь среди мертвецов, Чарльз. Ты все превращаешь в мертвечину. Ты отвратителен!
— Я свинья? Вполне допускаю. Но ни разу не видел свинью, сделанную из чурок.
— Ну так посмотри на себя!
— Объясни, в чем дело.
— Дело в тебе, Чарльз! Ты свинья, сделанная из чурок. Смирнов разрешил мне воспользоваться твоей машиной. Я увидела мир твоими глазами — глазами мертвеца. Ты даже не знаешь, что трава живая! Ты думаешь, что это всего лишь… трава.
— Валерия, я тоже смотрел на мир твоими глазами.
— Ах, вот что тебя так встревожило? Что ж, надеюсь, это немного оживило тебя. Ведь мой мир гораздо живее твоего!
— Он… более острый и пикантный, это да.
— Господи, надеюсь, что так! Я даже не уверена, что у тебя есть нос. Или глаза. Ты смотришь на гору — и твое сердце ни разу не екнет. Идешь через поле — и не чувствуешь ни капли волнения.
— А ты видишь траву как клубок змей.
— Лучше так, чем вообще не видеть, что она живая!
— А камни для тебя — огромные пауки.
— Лучше так, чем видеть в них просто камни! Я люблю и пауков, и змей. А вот ты смотришь на пролетающую птицу и не слышишь бульканья в ее желудке. Как можно быть таким мертвым? Ты же мне всегда нравился! Я не знала, что ты такой мертвый…
— Как можно любить змей и пауков?
— Как можно не любить ничего? Ведь даже тебя трудно не любить, пусть даже в тебе нет ни капли крови! И, кстати, почему ты решил, что у крови такой дурацкий цвет? Разве ты не знаешь, что она красная?
— Я прекрасно вижу, что она красная.
— Нет, не видишь! Ты только называешь ее красной! Этот твой глупый цвет — совсем не красный. Красный цвет — то, что я называю красным!
И вдруг он
Как можно… не любить ничего? Никого? Или кого-то? Особенно, если кто-то становится таким красивым, когда сердится. И все вокруг — такое живое! И от этого те, кто частично мертв, неминуемо испытывают шок.
Чарльз Когсворт вспомнил, что он ученый, а для ученого нет неразрешимых проблем. Значит, можно решить и эту. Он понял, что Валерия — птица, которая летает на сверхнизкой высоте. И, кажется, он начал понимать, что булькает у нее внутри…
Он успешно решил проблему.
Сейчас он работает над коррелятором для своего сканера. Как только он доведет его до ума и устройство станет полностью безопасным, он представит его публике. Первые три года комплект будет продаваться по цене новой машины среднего класса. А еще через год подержанный комплект можно будет купить за вполне умеренную цену.
Коррелятор спроектирован для того, чтобы ослабить первоначальное впечатление от взгляда на мир чужими глазами и смягчить шок от внезапного понимания других.
С недопониманием можно смириться. А вот внезапное полное понимание другого человека может производить сокрушительный эффект.
Перевод с английского Сергея Гонтарева
РАЗ ПО РАЗУ
Барнаби позвонил Джону Кислое Вино. Если вы посещаете такие заведения, как «Сарайчик» Барнаби (а они есть в каждом портовом городе), то наверняка знаете Кислого Джона.
— У меня сидит Странный, — сообщил Барнаби.
— Занятный? — осведомился Кислый Джон.
— Вконец спятивший. Выглядит так, будто его только что выкопали; но достаточно живой.
У Барнаби было небольшое заведение, где можно посидеть, перекусить и поболтать. А Джона Кислое Вино интересовали курьезы и ожившие древности. И Джон отправился в «Сарайчик» поглазеть на Странного.
Хотя у Барнаби всегда полно приезжих и незнакомцев, Странный был заметен сразу. Здоровенный простой парень, которого звали Макски, ел и пил с неописуемым удовольствием, и все за ним с удивлением наблюдали.
— Четвертая порция спагетти, — сообщил Коптильня Кислому Джону, — и последнее яйцо из двух дюжин. Он умял двенадцать кусков ветчины, шесть бифштексов, шесть порций салата, пять футовых хот-догов, осушил восемнадцать бутылок пива и двадцать чашек кофе.
— Ого! — присвистнул Джон. — Парень подбирается к рекордам Большого Вилла.
— Друг, он уже побил большинство этих рекордов, — заверил Коптильня, и Барнаби утвердительно закивал. — А если выдержит темп еще минут сорок, то побьет их всех.