Шрифт:
Нина Горланова
Вячеслав Букур
Девятины
Рассказ
Мы ведь тоже не какие-то особо любвеспособные. Незнакомый человек к нам рванулся, а мы стали сопротивляться: к зубному некогда, пол хотим покрасить. Но Галина от нашего сопротивления еще более соблазнилась на яростный порыв. Это похоже на то, как если б хулиган напал, а уговоры его только раззадоривают (надо бежать или дать сдачи).
Дело было на вечере нашего уральского Гомера. Он читал о своих странствиях - громко так - по внутренним ландшафтам. А этим -
Все долго не расходились, кучкуясь. Гул стоял, а Гомер с видом служения засевал все вокруг себя автографами. Галина была с детьми (Сократ, Будимир и Любим). Она могла быть в двух состояниях: или властителя, или раба. Переключалась мгновенно, без перехода через нуль. Только что нам говорила: ну, пожалуйста, можно у вас побывать (жалобно, искренне, без фальши без всякой). И тут же сыну:
– Будка! Скотина! Ну скотина!
– тихо рычала Галина.
– Не подходи близко к своему физическому отцу! Он нас знать не хочет.
А дети ухом не вели, продолжая шустро искать крошки внимания, а потом несли их к матери:
– На морского окуня вон тот похож писатель! С глазами надутыми. Морда красная, страшная! Он мне сказал: "Пузырь!"
– Мама, а Сорос - это что? Смотри: сорос - туда и обратно одинаково читается, - и Сократ вывел в воздухе буквы.
– Все вон там говорят: сорос-сорос.
Еще была долгая словесная возня между нами и Галиной: мы не давали согласия на ее визит к нам, она отнимала, мы все вспотели. Она наконец вырвала наше согласие. Насчет детей-то мы забыли ее предупредить, предполагая, что она сама понимает (таких буйных надо оставлять дома). Но она их с собой прихватила. Тут у них программа слегка изменилась (сбора впечатлений). Они работали в более активном режиме.
– Вагины барражировали в выси,
Копченый член дымился на столе,
начал читать Любим, добросовестно подчеркивая ритм и показывая свою вообще-то очень сильную память.
Она с довольным видом слушала свои стихи в исполнении сына, а потом с оттенком выстраданности сказала:
– Дети должны расти, как трава.
Несчастье наше было не в том, что Галина к нам пришла. Многие приходили и уходили навсегда. Несчастье оказалось в том, что выяснилось: мы живем в соседних домах! От нее уже невозможно было уклониться.
– У вас чай без варенья, что ли, насухо? Я не привыкла так, без варенья! Один песок, что ли!
– Не хочешь, не пей, - уговаривали мы ее.
– Надо же, чай без варенья, вы что!
– Ты успокоишься, нет? Галя, успокойся.
А ей только этого и надо: взглянула на нашего кота и ужаснулась:
– Ой, страшный он у вас какой, Боже мой!
– Ты что - красавец наш Кузя, умный!
– Морда у него страшная! Вот у меня кошечка - какая у нее мордочка маленькая, красивая. А у вашего - ужас!
–
– Нет, страшный, страшный, - Галина не сдавалась, криками освежая наше одряблевшее внимание.
– Кузя просто мужественный... сильный.
И мы посмотрели на Галину: у нее широкое уральское лицо, красивое, но не очень-то нежное. Примерно как у Кузи у нашего. И вся она состояла из какого-то плотного вещества, которое торчало во все стороны.
Тут Сократ, добрый мальчик, чтобы развеять тяжесть этого судорожного общения, принялся рассказывать:
– Сон видел я. Он называется: "Превращение в динозавра". Кто-то дал мне жвачку. Я превратился в динозавра: выше домов, голодный. Разламываю стены и в магазин захожу. Ем шоколадки, обжираюсь. Но потом мне стало скучно, я начал искать этого, который дал мне увеличительную жвачку. Только он мог меня превратить обратно в человека. И тут я проснулся, не нашел его.
– Страшная морда у вашего кота!
– Ты хочешь в дверь выйти или сразу через окно?
– задали мы назревший вопрос.
– В школе меня все щипали, - сказала тихо Галина сквозь бегущую из глаз воду.
– Ненавидели, я не могла сдержаться - всех-всех обзывала. "Любка-Любка, а что под юбкой?", "Лешка-Лешка, хер, как гармошка". А дети ведь такие безжалостные, этот Лешка меня укусил в плечо. Хотите, покажу: шрам - как от пилы!
На следующий день она принесла нам банку облепихового варенья. Совесть начала нас подгрызать: она добрая, Галина, а мы чего захотели, чтобы все вели себя как светские львы.
– Бабушка родила без мужа, мама, теперь я, - добродушно Галина перекладывала все на родовую склонность, в глубине ее мерцал трепет перед могучей силой рода: ишь, куда, мол, заворачивает, никаких сил нет бороться.
Еще через день она принесла пирог с черемухой, который все у нас очень одобрили путем уничтожения.
– Хорошо бы всех обосрать, - начала она издалека.
– Чтобы они поняли, что я тоже что-то значу!
Когда Галя ушла, мы свирепо сцепились:
– Наверно, это в природе человека - показать себя любой ценой?
– Еще чего! Возьмем ангелов: они ведь не были сразу созданы падшими. Некоторые сами отпали - сами себя изобрели в этом виде...
После Галя хищно выклюнула из нашего окружения одного йога, голодаря и сторонника Цигуна. Это был год самой жестокой безработицы в Перми. Галя как-то поспособствовала его устройству сторожем в ту же библиотеку, где сама работала. Он выдерживал все ее требования: был худ, смазлив и говорил заумные вещи, от которых она аж вся пылала.
– Понятно, что все мы смертны, - говорил он.
– Но в одном-то случае природа могла бы сделать исключение? Я мало ем - мало природу обираю, не загрязняю эмоциями... отрицательными. А потом бы прекратил... когда бы понял, что насыщен днями.