Девяносто триллионов Фаустов
Шрифт:
Она начала массировать его шею и плечи.
– Ты замужем, – напомнил он. Но массаж был слишком приятным, чтобы просить ее остановиться.
– Это ненадолго, если мне удастся вернуться обратно. И если он еще не объявил меня мертвой, – сказала она. – Он очень милый, но мы поженились очень быстро, даже не узнав друг друга как следует. И потом, я не говорила, что ты должен жениться на мне.
– В Мицлаплане так не принято. Все наше общество построено на единстве мыслей и поступков. Я начинаю думать, что это что-то вроде долгосрочной защиты. Церковь, собранная из несчетного числа религий других рас, вошедших в Мицлаплан, меняющаяся сообразно требованиям времени, но неизменно
– Вот как? Ты был женат, капитан?
– Я? Нет. Чтобы решиться на брак, мне надо для начала хорошенько узнать свою спутницу. Но моя жизнь и профессия не очень подходит для долгих связей с обычными людьми. Я не то что против, просто одна моя страсть заслонила собой все остальные, так получилось.
– Ой, да ладно! Ты же не девственник, капитан! Ты настоящий джентльмен, и можешь быть очаровательным, но ты прекрасно знаешь, что к чему. И ты потерял невинность не в своей Империи, о которой с таким воодушевлением рассказывал.
Он улыбнулся.
– Ты права. Я ее потерял, когда мне было двадцать два, на моем первом задании – я был помощником арбитра по тяжбе с Биржей. С миколианкой, кстати. Впрочем, я полагаю, что она была шпионкой. Во всяком случае, я так надеюсь, потому что она очень старалась меня соблазнить.
Она не могла не рассмеяться.
– И вот так ты и пробавлялся? Когда тебя отправляли за границу?
– Да, чаще всего. В Мицлаплане есть кое-кто, с кем можно, если очень надо, или если ты в положении вроде моего. Чтобы не потерять рассудок, выплеснуть худшее – можно сказать, терапевтический секс. Они бесплодны, так что проблем не бывает, и по той или иной причине они не могут стать кем-то еще. Возможно, ты скажешь, что их работа в том, чтобы люди вроде меня оставались честными. Они обычно приятны в общении, и веришь или нет, работают на медслужбу.
Идея показалась ей забавной, хотя она заметила, что он стесняется рассказывать об этом.
– Должна признать, – сказала она, отсмеявшись, – что они все продумали. Вот доказательство, если оно требуется, того, что сильная религия способна рационализировать что угодно. Без обид, капитан.
– Да какие обиды. Я считаю нашу систему практичной, учитывая сотни жизненных форм и тысячи миров, ее составляющих.
– Когда все закончится, капитан, тебе стоит побывать на Бирже. Такому, как ты, у нас открыты все пути.
– Это было бы заманчиво, если бы я желал быть кем-то другим, не тем, кто я сейчас. – вздохнул он. – Я бывал и на Бирже, и на Миколе. Обе эти империи – иерархические общества, пирамиды, и как во всех пирамидах, большинство людей там находятся в основании, а наверху очень мало драгоценного места. Вряд ли вас с Маккреем можно назвать довольными, а ведь у вас есть десятки миллиардов других, живущих в полной нищете, ничем не лучше дролов, на которых держится Миколь. Их считают немногим лучше рабочей скотины и обращаются с ними соответственно.
– Дролов разводят, – заметила она. – На Бирже у тебя всегда есть надежда. Мой дядя смог выбраться наверх, и таким образом я унаследовала деньги на долю в корабле, капитаном которого был Трис.
– Это исключение, а они крайне редки, – подчеркнул он. – И чаще всего они связаны с удачей или с помощью сверху, а не с чем-либо другим. Кто-то
На Мицлаплане ты такого не встретишь. У нас нет богатых, нет бедных, нет знати, нет голода, нет и отчаяния. Люди в целом довольны, и имеют все необходимое. Иерархия церковников распределяет блага, не подверженная искусу и неспособная воспользоваться своим положением. Криша – отличный пример тому. В этом путешествии она имела возможность изучить альтернативы, и поняла, как и я когда-то, что наше общество лучше прочих отвечает тому, что она считает нравственным и правильным. И теперь, уже самостоятельно, а не по чужой указке, отвергнув другие варианты, она нашла свое единственное место в нашем обществе. Мы не считаем, что этично просто принимать вещи, как они есть, мы должны вносить свой вклад там, где лучше всего могут проявиться наши способности. Она прирожденная жрица; это единственное, что она действительно может. Ей понадобилось сойти в ад и выйти обратно, чтобы это осознать.
– М-да. Довольно суровые у вас порядки.
– Мой вклад лежит в иной области, но его границы так же строго очерчены. Я люблю ее, а она – меня. Это не изменилось. За всю историю человечества наибольшее число несчастий происходило оттого, что люди путали любовь и секс. Ты, кстати, не путаешь?
Она не обиделась.
– Я отказалась от любви. Я искала ее повсюду, но никогда не узнавала ее, когда она попадалась мне на глаза. Больше я искать не буду. Я найду местечко, где буду сравнительно счастлива и где у меня будет все, что мне надо, и останусь там, если получится. Ни за что бы не подумала, что доживу до сегодняшнего дня. И даже сейчас я не уверена, что меня не убьют.
– Возможно, в этом ты права, и возможно, то же можно сказать насчет всех нас, – признал он, возвращаясь к своим фигурам.
Она взглянула на них.
– Звезда, треугольник, треугольник углом вниз и пентаграмма. Что, делать нечего?
– Не совсем, – сказал он. – Тебе знакома символика?
Она кивнула.
– Пятилучевая звезда – это Миколь; треугольник углом вниз – если внутри него нарисовать кучу всякой ерунды, получится Великая Печать Биржи; а вот другой треугольник… это я не знаю, что такое.
– Если ты поместишь в центр сияющую звезду и проведешь от нее лучи так, чтобы три из них попали в три вершины, получится святой символ Церкви Мицлаплана, – объяснил он. – Когда Маккрей столкнулся с демонами, он начертил в воздухе крест, святой символ своей церкви. А Криша нарисовала Святой Знак, треугольник углом вверх. Полагаю, символика пентаграммы очевидна.
Она кивнула.
– Кинтара. То есть это символы четырех Высших Рас, исключая декоративные узоры.
– Именно. Уже чуть ли не в миллионный раз я сижу и удивляюсь, как это я, человек своего века, находясь внутри межзвездного корабля, могу размышлять о бесах, демонах и оккультных символах. И тем не менее, я здесь, и они тоже неподалеку. В геометрии скрывается какой-то важный ключ. В конце концов, даже боги и демоны сводятся к математике. Проблема в том, что в этой математике очень много разных факторов и переменных, которые здесь не учтены, и вероятно, не могут быть нами восприняты. Сомневаюсь, чтобы кому-то из нас вообще удалось ее понять; я лично был бы вполне доволен, если бы мог ею пользоваться. И вот, выстроив перед собой эти символы, я все равно не вижу в них никакой логики.