Чтение онлайн

Кабинет настоятельницы Мари-Мадлен был так же строг, как и приемная, и отличался от нее только тем, что вместо статуи святого Жозефа на стене висело большое распятие.

– Дитя мое, – сказала Мари-Мадлен, встречая Аньес, – состояние Вашей сестры меня очень беспокоит. Сколько я ни предупреждала ее, она продолжала налагать на себя телесные наказания, и они привели ее к болезни. Я неустанно думаю о ней и молю Бога просветить меня. Я никак не могу понять истинной причины этих лишений. Наш священник тоже в недоумении. Кажется, это нечто большее, чем естественное желание ежедневно приближаться к Богу. Я думаю, что какая-то душевная боль

терзает сестру Элизабет и заставляет ее поступать подобным образом. Я задала себе вопрос, не Вы ли являетесь причиной, может быть, косвенной, этого несчастья.

– Я? – воскликнула Аньес, и лицо ее залилось румянцем.

– Поймите меня… Речь не о том, чтобы обвинить Вас в болезни сестры Элизабет! Вы, конечно, знаете, до какой степени она дорожит Вами… Но Ваша судьба небезразлична и всем нам. Мы ценим Вас как друга нашей общины… И оттого что мы любим Вас, мы все задаемся одним вопросом: может быть какое-то событие, независимо от Вашей воли, вторглось в Ваше существование и резонансом потрясло сердце Вашей сестры? Если я позволяю себе сказать Вам это, то исключительно потому, что Вы единственная ее родственница. И кто, вне этих стен, мог стать причиной ее беспокойства, кроме Вас? Ее земная любовь всегда делилась между нашими стариками и Вами. Но я не думаю, что старики могли так опечалить ее; значит, остаетесь Вы…

Воцарилась тишина. Побледневшая Аньес, наконец, прервала ее вопросом:

– Могу я навестить Элизабет?

– Я сама провожу Вас к ней. Она в палате для больных сестер. Визиты туда, как правило, запрещены. Но для Вас мы сделаем исключение.

Перед тем, как войти в палату, мать Мари-Мадлен обернулась к Аньес, молча следовавшей за ней:

– Обещайте мне, что, если в моих словах было хоть немного правды, Вы будете достаточно чистосердечны сами с собой и признаете это. Сделайте же, чтобы Ваша и наша сестра снова обрела улыбку, которой нам так не хватает!

– Обещаю Вам это!

Мать Мари-Мадлен подошла к постели Элизабет и сказала, силясь придать своему голосу радостный оттенок:

– Сестра моя, пришла посетительница, которая доставит Вам удовольствие. Я оставляю вас наедине… Поболтайте друг с другом. Но будьте осторожны, дорогая Аньес! Не позволяйте слишком много говорить нашей больной: она еще слаба.

Настоятельница вышла. Аньес, с беспокойством взглянув на лицо сестры, поняла: таким она его еще никогда не видела.

На Элизабет не было теперь белого накрахмаленного чепца, в котором Аньес привыкла видеть ее с того времени, как она стала послушницей. Впервые за долгое время она снова увидела ее волосы, такие же светло-золотистые, как и ее собственные, но коротко остриженные и зачесанные назад, что еще больше подчеркивало впечатление юности. Это было одновременно странно и привлекательно. Лицо Элизабет было настолько бледно, тело настолько исхудало, что сердце Аньес горестно сжалось.

Аньес приблизилась к кровати и, взяв руки Элизабет в свои, нежно сказала:

– Не разговаривай, дорогая… Я знаю причину твоей болезни… Я во всем виновата… Мне так хочется видеть тебя здоровой… Скоро я снова тебя навещу. Я люблю тебя, сестричка…

Она замолчала, удерживая руки Элизабет в своих. Ее взгляд устремился в глаза сестры. Улыбка слегка тронула губы Элизабет, Казалось, что незримая, но прочная связь установилась между их сердцами, ничто в этот миг не могло разъединить их.

– Аньес чувствовала, как целительная влага из чистого и непорочного

источника, каковым была Элизабет, переливалась в ее измученное тело, очищая и осветляя его…

Когда Аньес вышла из приюта и села в машину, ее движения были автоматическими. Перед ее глазами все еще стоял образ сестры, тонкие черты ее бледного лица, обрамленного коротко остриженными волосами. Неспособная различать ничего перед собой, кроме этого навязчивого видения, чувствуя, что в этом состоянии она рискует попасть в дорожное происшествие, она остановила свою «Аронд». Выйдя из машины, Аньес побрела вдоль улицы, даже не задавая себе вопрос, куда она направляется, и где сейчас находится. Внезапно она остановилась перед дверью салона парикмахерской. Восковые головы в витрине демонстрировали разнообразнейшие прически. Открыв дверь, Аньес вошла в салон.

– Обрежьте мне волосы, – пробормотала она. Парикмахер посмотрел на женщину изумленными глазами: не наркоманка ли?

– Если мадам изволит сесть в кресло… Какую стрижку желает мадам?

– Короткую, – ответила она голосом, лишенным всякой интонации, – очень короткую…

– Мадам хорошо подумала? Такими волосами не жертвуют сгоряча. Можно, например, оставить романтический ореол из локонов…

– Нет, – сказала она настойчиво, – сделайте совсем гладкую стрижку, повыше сзади и очень короткую.

Парикмахер расчесал ее волосы, провел по ним рукой, снова расчесал и собрал в пучок на затылке. Он никак не решался прикоснуться к ним ножницами.

– Жаль! – сказал он.

– Стригите, – ответила она решительно.

Золотые локоны падали из-под ножниц, и по мере того, как голова Аньес освободилась от густой гривы, женщина, казалось, приходила в себя. В зеркале перед ней было лицо Элизабет, с которой она как будто скова встретилась, и это ее очень воодушевило.

– Еще короче с боков, пожалуйста, и снимите больше на затылке.

Вместе с ясностью рассудка к ней вернулось прежнее спокойствие. Она улыбнулась, скорее своей сестре, чем самой себе.

И вот все было закончено. Парикмахер созерцал плоды этого акта вандализма.

– В конце концов, – сказал он, – это мода… Мадам довольна?

Он подождал ответа.

– Если Вы сожалеете, это можно поправить. Через две-три недели мы подберем для Вас прическу поинтереснее.

– О! Я нисколько не сожалею, – весело сказала Аньес. Эта жертва приблизила ее к Элизабет. Чувствуя себя еще далекой от нее морально, она инстинктивно приблизилась к ней через внешнее сходство.

– Думаю, Вы хотели бы сохранить обрезанные волосы? – сказал парикмахер. – Мы могли бы сделать из них шиньон или катоган, [5] который был бы очень кстати к Вашим вечерним туалетам.

– Сожгите эти волосы. Я никогда не буду носить другую прическу.

Когда ее увидел Боб, он закричал:

– Сумасшедшая! По какому праву ты позволила себе обрезать волосы?

– Разве я не вправе распоряжаться собой?

– Ты прекрасно знаешь, что нет! Зачем ты себя изуродовала? Кто тебя надоумил? Ты могла бы посоветоваться со мной, узнать мое мнение! Меня это касается в первую очередь, потому что от твоей привлекательности зависят наши доходы!