Девушка у обочины
Шрифт:
— Привет, — говорю я.
В каждой его руке по кружке кофе: один черный, другой со сливками.
— Какой кофе ты любишь?
Хватаю вторую кружку.
— С сахаром?
Адам качает головой.
— Нет, тебе принести сахар?
Я беру его и делаю маленький глоток.
— Нет, спасибо. Так идеально.
Он сидит, пьет кофе и наблюдает, как пью я и наблюдаю за ним в ответ. Волшебный момент.
— Не был уверен, что ты любишь на завтрак, поэтому заказал всего понемногу. Бублик, омлет, французские тосты, яичница с беконом, несколько ржаных тостов.
Я
— Французские тосты и бекон.
Адам ставит чашку на тумбочку, идет в прихожую и снимает металлические крышки с тарелок, перекладывает бекон из одной тарелки в другую, где тосты и омлет, и приносит обе тарелки к кровати. Затем раскладывает их у изножья, а после возвращается за приборами, маслом, сиропом и графином с кофе. Наконец усевшись на кровать рядом со мной, Адам тянется к тарелке с французским тостом и беконом и вручает мне вместе с вилкой и ножом, а потом берется за свою тарелку.
— Налетай, детка, — говорит он.
Я сижу, скрестив ноги, и пытаюсь придумать способ, как бы поесть, одновременно удерживая простынь. Адам смотрит на меня несколько секунд, борясь с ухмылкой.
— Что? — спрашиваю я, кидая на него искоса свирепый взгляд.
Он пожимает плечами, пока улыбка мелькает на его губах и сразу же исчезает.
— Ничего. Ты просто так чертовски мила, что это просто смешно.
— И что это значит...? — подстегиваю его.
Адам отправляет в рот кусочек яйца и говорит после того, как прожевывает несколько раз.
— Ты вдруг стала такой скромной. Это просто забавно.
Я вздыхаю.
— В тот момент меня ничего не волновало, но сейчас все по-другому. Я не... я даже не переодеваюсь перед Рут, хотя знаю ее уже много лет, и мы разделяем эту каморку каждое лето.
— Почему? — интересуется Адам, хватая с пола свою футболку и протягивая ее мне.
Я гляжу на него с благодарной улыбкой.
— Почему, что? — нарезаю французский тост маленькими квадратиками и откусываю кусочек. Не могу удержать стон блаженства, когда насыщенный вкус взрывается во рту. Это не французский тост из «Айхоп»28. Это необычный изысканный тост, поджаренный со специями и ингредиентами, которые не могу определить, но понимаю, что никогда прежде такое не пробовала.
— Вкусно, да? — говорит Адам. — Почему тебе так некомфортно быть голой?
Я пожимаю плечами, уткнувшись глазами в завтрак, чтобы избегать контакта глаз.
— Просто. По многим причинам.
Адам вздыхает и несколько раз кусает тост. Думается, что он переваривает услышанное.
— Ты ведь действительно ничего не рассказала мне о себе, — в итоге говорит он.
— Это не так, Адам. Я просто... не вижу смысла. — Цепляю кусок французского тоста, обмакиваю в сироп и ем, запивая кофе.
И опять Адам отвечает не сразу:
— Не имеет смысла больше узнать друг о друге?
— Не совсем так. — И наконец смотрю на него. Он возмущен, судя по выражению лица. — Я имею в виду, не похоже, что и ты откровенничаешь со мной.
Адам соскребает остатки яиц в кучу.
— Что ты хочешь знать? — смеется он, но в этом смехе нет никакого юмора. — В смысле, то, что нельзя найти в Гугле.
Я
— Адам, боже. Речь идет не об информации. Я уверена, что ты расскажешь мне все, что захочу узнать. И не сомневаюсь в этом. И я ничего не скрываю.
— Тогда расскажи мне что-нибудь. Хоть одну гребаную вещь.
— Зачем? — Я откусываю маленькие кусочки бекона. — Какой в этом смысл? Давай не будем придумывать то, чего нет, Адам.
Он рычит в раздражении.
—Ты продолжаешь говорить это. Как понять - то, чего нет? Я думал, что мы это уже проходили.
— Адам. Ты же не занимаешься сексом с тем, кого ты знаешь только сорок восемь часов и потом думаешь, что это будет союз, заключенный на небесах. Особенно, когда ты собираешься уехать. Это все, о чем хочу дать понять. — Я не должна испытывать разочарование, когда чувствую, что он не согласен. — Я отлично провела время, Адам. Ты удивительный. Все было просто невероятно. Честно, это были лучшие два дня в моей жизни, правда. Так что, спасибо.
— Так ты собираешься сказать, что не почувствовала... не знаю, как выразиться... связь? Ты не почувствовала это прошлой ночью? — Он сверлит меня глазами, и я отчаянно пытаюсь отрицать то, что в них вижу.
Я должна защитить себя и не могу пойти на это. Не могу позволить ему узнать, что я тоже почувствовала это, что все еще чувствую. Нельзя привязаться к нему. Не могу позволить эмоциям вырваться из клетки. Поэтому лгу:
— Возможно. Не знаю. Это был невероятный секс. — Что есть правда, которую, надеюсь, выпалила случайно. Не то, чтобы у меня было с чем сравнивать.
Адам долго смотрит на меня; его глаза пронзительные, требовательные и открытые. Я отчетливо вижу его эмоции. Вижу, что он что-то почувствовал, так же, как и я. Но это еще ничего не значит. Адам уезжает, и мы никогда не увидимся, так какой во всем смысл? Я стараюсь сохранить взгляд безразличным. На это уходит все силы. У меня есть жизненный опыт в укрытии эмоций, опыт в отрицании боли от одиночества, боли от кулаков или ремня приемного отца, боли от невозможности соответствовать, быть частью чего-то, иметь настоящий дом. Я знаю, как блокировать все это, как притвориться, что мне не больно. Знаю это так же, как и дышать, потому что всегда это делаю, делала и буду делать. Я представляю, как по кирпичику выстраивается высокая и крепкая стена в моем сердце, в душе, в чувствах.
После долгих секунд Адам залпом выпивает кофе и ставит чашку на столик с нарочитой аккуратностью, как будто борется с желанием разбить ее. И после он встает, расправляет плечи, выдыхает и уходит с принужденным контролем на балкон, закрывая за собой дверь.
Я остаюсь на месте, все еще притихшая и бесчувственная.
Но не могу оставить его в таком состоянии. Не могу уйти и позволить ему думать, что это ничего не значит для меня, или отойти в сторону, не тогда, когда вижу боль в его опущенных плечах, когда Адам наклоняется, облокачиваясь локтями на перила балкона.