Чтение онлайн

Лишков похолодел: ЧП в его отряде! Он, остолбенев, стоял со своей видеокамерой, не зная, куда ему бросаться – то ли на подмогу к этому парню, но до лодки было далеко и, если девица и впрямь утонула, его помощь была уже бесполезна, то ли еще куда.” Куратор застыл в ступоре, в голове у него начали мелькать все возможные и самые невозможные оргвыводы…

Лодка, наконец, причалила к мосткам. В ней с отрешенным видом сидел студент из его стройотряда и, хуже того, из его же группы.

– Кто? – подбежавший куратор еле выговорил свой вопрос. – Кто это был?

– Откуда я знаю?! – с понятной яростью отрезал парень. – Из пединститута, сказала.

Из рассказа студента куратор понял только одно: что в ответ на его незамысловатые ухаживанья, к которым вполне располагала вся эта ситуация (а на

хрена еще было тащиться с ним на уединенный островок?), девчонка вдруг вспылила, потребовала отвезти ее назад, а когда в лодке он попробовал было уломать красотку, восприняв ее отказ как обычное при таких делах кокетство, та вскочила, но, не удержав равновесия, вдруг упала в воду – не умея, как нетрудно было теперь догадаться, плавать. Так оно было или нет, но тогда на берегу растерянный преподаватель и ошалевший студент договорились о том, что они ничего не видели, ничего не знают, что и вовсе не было рядом с ними этой неизвестной им студентки – той, которой в ее стройотряде хватились лишь к утру, полагая, что девчонка загуляла с кем-то из политехников. К великому облегчению свидетеля и виновника этого ЧП, никто из студентов не сказал о том, что видел девчонку в тот трагический вечер в лодке, отправляющуюся покататься к островку. Эта деталь и в самом деле осталась незамеченной.

Студентку искали неделю, и вторую, и лишь дней через десять к берегу одной дальней деревни прибило распухший и объеденный раками труп молодой женщины… Судмедэкспертиза в райцентре установила только то, что смерть девушки произошла в результате утопления – скорее всего, естественного. Никаких насильственных действий против нее, как высказались эксперты, совершено не было. Подруги по стройотряду подтвердили тот факт, что плавать эта девчонка не умела, а как уж она оказалась в воде, никто не смог предположить, сколько ни допрашивали потом всех студентов. Уголовного дела открывать не стали списали происшествие в разряд последствий заурядной пьянки. Лишков сам посоветовал своему студенту валить как можно скорее из института, что он и исполнил – и оказался в армии, благо военкомат быстро оприходовал бесхозного парня призывного возраста, что и спасло его от весьма вероятных неприятностей. Куратор, тоже покинувший институт, эпизода этого не забыл и еще до отбытия студента в армию пару раз привлек его на нужные себе дела, ненавязчиво упомянув об оставшейся с того вечера пленочке…

Чувство неизбывной вины студента не терзало. Не ощущал он себя ни преступником, ни даже мерзавцем или негодяем. Господи, да потом, в армейской жизни, он уже мог убить кого угодно вполне осознанно и легко, без лишних терзаний. А тогда вляпался просто в глупую историю – с кем не бывает? В его родной деревне в каждое лето было по утопленнику, все больше по пьянке, обстоятельств которой никто никогда не выяснял. Ничего ведь особенного не случилось, полагал бывший студент, нынешний опер, в которого он превратился по настоянию Лишкова. И, если бы не эта оставшаяся у куратора видеопленка, он бы уже давным-давно забыл тот неприятный эпизод своей молодости. И лицо бы этой пигалицы окончательно из памяти выветрилось – все пошедшее красными пятнами гнева, со сбитыми набок очками и растрепанной челкой.

– Стерва, сама ведь тогда меня завела! – пробормотал он вслух.

– Эй, братан, тебе не помочь? – участливо наклонился над ним один мужик.

– Порядок, дед! – отозвался, вставая, опер. Плюнув на папиросу, он бросил ее в щель между дверью и железной приступкой.

На верхней полке по-прежнему не спалось, но теперь уже не от храпа могучих теток, а от мыслей, постепенно приходивших в порядок в его голове. Опер понимал, что долго так продолжаться не может – сколько он еще будет бегать на побегушках у этого Лишкова? Знал бы сам куратор, с кем он имеет дело – но то-то же повеселились бы армейские братки, глянь они, по какой мелочи теперь приходится работать их былому другану. Ездить в чужую, считай, страну – только затем, чтобы узнать родословную какой-то там девки. “Тьфу!” – разозлился опер. Да, с этим надо было кончать. Но опер не имел понятия, как изъять ту видеопленку у куратора, да и смысла особого он в этом не видел отберешь одну, а у него в запасе еще десять копий. От куратора можно было избавиться

только двумя способами. Либо терминальным, к которому он не слишком-то склонялся, потому как очень уж заметным человеком стал в последние годы этот Лишков. Либо годилось то оружие, которым пользовался и сам куратор. Шантаж, компромат – вот что могло бы подтолкнуть его к мировой, но надо было заставить Лишкова заткнуться любыми средствами.

Вернувшись в Питер, оперативник, вопреки уговору, не стал первым делом названивать куратору. Отправился на почту рядом с домом, там был ксерокс, и снял копии со всех документов, привезенных из Львова. Тот, что был выдан дамочкой из ЗАГСа, заинтриговал его особо: больно уж знакома была ему та заковыристая фамилия на обороте, где мамаша интересующей Лишкова девицы в приватном порядке и не для огласки аккуратным почерком выписала имя реального отца своего ребенка. Опер не знал, на что ему может сгодиться эта информация, но какое-то чутье подсказало, что когда-нибудь, при каких-нибудь обстоятельствах она вдруг да сыграет свою роль. Девица, по поводу которой он и мотался в этот пыльный Львов, была, судя по всему, дочуркой одной важной шишки. И, ежели куратор чего-то от нее хотел, то часть этого “чего-то” вполне могла перепасть и оперу. “Делиться надо”, – изрек он неизбывную мудрость, почерпнутую на армейской службе.

Важность добытых им документов он осознал, когда увидел реакцию куратора на разложенные на столе бумаги.

Лишков сам прибыл к нему на квартиру.

– Славненько, очень славненько, – куратор только что не приплясывал вокруг этих листков. – Хороший подарок ты мне сделал!

Владимир Иванович полез во внутренний карман пиджака, вынул объемистый бумажник и, раскрыв, вытянул две стодолларовые купюры. Подумав, присовокупил еще столько же.

– Это – премия к командировочным. У меня никто бесплатно не работает, – пояснил он несколько удивленному такими милостями оперу. – Бери-бери. На представительские расходы. Купи себе что-нибудь из одежды, а то ходишь каким-то бомжем.

Опер помялся, всем своим видом показывая, что на такую сумму в Питере нынче не очень-то приоденешься.

– Остальное – по мере затраченных сил, – понял куратор не слишком-то благодарный отклик своего бывшего студента. – Дела предстоят большие, так что ты уж никуда не уезжай. Что ты мне, кстати, говорил когда-то про театральный?

– Поступал – провалился – озадачился опер непонятным вопросом.

– Вот-вот, упал – отжался. Готовь свои таланты!

Куратор вихрем вылетел из квартиры, оставив хозяина в недоумении.

– Вот и славненько, просто чудо, – приговаривал он в машине, уже мчавшей его с дальнего проспекта Ветеранов, где жил оперативник, в центр города. Еще раз переложив бумаги, он засунул одну из них на дно дипломата, – Сам, значит, подставился, старина…

Да, это было почти полтора года тому назад. В то лето у Владимира Ивановича Лишкова, ныне покойного, еще не было никаких проблем с его юной женой…

Но вернемся к тому дню, который последовал за озадачившей Алексея вечерней беседой с Леночкой Ковалевой.

На утро были назначены похороны ребят, разбившихся в Ильинке во время маловразумительного и ничего не давшего преследования “Нивы”, той самой, в которой некто, подсевший в машину уже за пределами Питера, вывозил Марину на знакомство с ее будущей жертвой.

Смерть Игорька и Петрухи была бессмысленной как все такие смерти… Авария – дикая, нелепая случайность, но Нертов понимал, что вина за нее останется с ним на всю его жизнь. Он корил себя за то, что сам не дал ребятам выспаться, потащил их ни свет ни заря на преследование девчонки, с которой потом, к вечеру, как ни в чем не бывало, будто бы и не было этой жуткой трагедии… “Что я наделал!” – говорил он сам себе, когда на другой только день, а не в тот, день их гибели, отправился навещать жен да родителей, бормотать им что-то несусветное про выполненный до конца долг. Ребят-то он подставил, как выходило теперь, под свои личные делишки – это у него был запутавшийся в каком-то криминале отец, у него эта сумасбродная девка, еще неизвестно, с кем и чем связанная. Все это были его, а ничьи другие хлопоты, в которые он и втянул людей.