Чтение онлайн

Что он уехал, и не хочет ко мне возвращаться. Совсем.

Что он уже закрутил себе роман с какой-нибудь юной красоткой, которую он может себе позволить.

Что я ему не нужна…

И я знаю, почему действительно перестала по утрам заглядывать в мессенджеры. Потому что на самом-то деле жутко боюсь увидеть в каком-нибудь из них: “Знаешь, не могла бы ты вышвырнуться из моей квартиры, я тут понял, что ты в ней и в моей жизни лишняя”.

Это так легко представить, что

просто тошно.

Приходится отвесить себе оплеуху, потому что паранойя обострилась совершенно неприемлемо.

Я обещала верить. Обещала!

Но где бы еще найти на это силы, когда семнадцать дней — ни слуху, ни духу, и в пору уже идти расклеивать объявления: “Потерялся бог, особые приметы: длинный язык, исключительная божественность, на шее — ожерелье, украшенное похищенными сердцами”.

От рефлексии меня отвлекает глухой вопль. Моргаю, прихожу в себя, смотрю на скрючившегося пополам Верейского и на Максима, чуть встряхивавшего кистью руки, будто он грязь с пальцев стряхнуть пытался.

Кажется, кто-то только что получил в поддых.

— Извини, что не сдержался, — Вознесенский виновато мне улыбается и шагает к дверям суда, — я чуть не забыл, Дэйв настойчиво просил передать этому уроду посылочку. И вот. Я вспомнил. Передал. Можно идти.

— Вы за это ответите, — шипит блондинка из-за спины Максима.

— Только после вас, — откликается Вознесенский и вталкивает меня в здание. Ему явно надоела эта перепалка.

— Просил? Правда? — как-то ужасно уязвимо спрашиваю я внутри, когда мы уже зарегистрировались и тащимся к нашему залу.

— Ты сомневаешься? — Макс глядит на меня косо, и то только потому что красный свет мигает. — Во мне? Или в Дэйве?

— Ты спрашиваешь сейчас как чей друг? Его? Или мой? — Я хмыкаю, не разжимая век. Боюсь расплескать свои так некстати обострившиеся чувства. Не здесь.

Не хватало еще в суд зареванной являться. Это противоречит моему стилю жизни, в конце концов.

— Дэйва тут нет. Как твой, видимо, — отстраненно откликается Максим, — знаешь, Верейскому я и сам хотел по морде дать. Так что… Так что ответь, пожалуйста, из каких условий задачи мы играем?

— Да, я верю Давиду, Максим, — устало откликаюсь я, — хотя он мог хотя бы иногда выходить на связь, такое ощущение, что он укатил в Тибет, где не берет мобильная связь. Но я в любом случае ему верю. У меня нет причин не верить.

Видимо, где-то там на Олимпе меня услышали.

Нет, не для того, чтобы вернуть меня в крепкие объятия Дэйва, ишь чего размечталась, Надя. С меня твердо решили спросить за мой базар. Только я об этом еще не знала.

— Надь, давай сосредоточимся на процессе, — тихо вздыхает Максим. — Мы должны утопить этого ублюдка. А все остальное — оно же может подождать.

— Слушаюсь и повинуюсь, — я улыбаюсь через силу, но уже через пять минут это ощущение легкой радости становится уверенным.

Я здесь, чтобы посадить Верейского, что может быть лучше.

Адвокат у

Верейского — и вправду та еще стерлядь. По некоторым признакам становится ясно — Сашенька с ней спит. После осознания этого я даже начинаю сочувствовать этой сердобольной женщине, страдающей слабостью к конченым кретинам. Но делаю это ровно до той поры, пока Ольга Адольфовна не открывает рот. Особенно вымораживают её попытки оспорить сумму моей компенсации.

— Тут, должно быть, какая-то ошибка, — морщится она, — почему треть суммы компенсации составляет стоимость поврежденных картин? Не дороговато ли вы себя оцениваете, Надежда Николаевна?

— Надежда Николаевна еще с вашего клиента немного спросила, — едко откликается Макс и вытаскивает из папочки листочек, — у меня тут примерная оценка стоимости одной работы Надежды Николаевны. Оценивал искусствовед Юрий Андреевич Левицкий. Прошу приобщить к материалам дела…

Левицкий. Меня как будто прогревает изнутри. Все не зря, все не за одну только зарплату. Когда люди вот так искренне отдают тебе должное — в это всегда так сложно поверить. Ты ведь вообще когда-то была уверена, что уж за что-за что, а за твою мазню тебе платить никто не станет…

Ольга Адольфовна докапывается до всего. Хотя — она точно видела материалы дела, она все равно докапывается и докапывается, приглашает кучу знакомых Верейского, чтобы всем рассказать, какой Сашенька на работе адекватный. Приглашает несколько моих конкурентов, чтобы всем рассказали какая неадекватная я.

И приходится Максу вмешиваться, спрашивать: “И какое же отношение это имеет к делу?” — и требовать не приобщать это все к материалам. Судья и вправду адекватный. Судья вообще смотрит на Ольгу Адольфовну с острым желанием послать её в какой-нибудь Час Суда, чтобы она вот там страдала своей фигней.

Но самое, что её доканывает — это то, что основное доказательство в деле — какая-то жалкая пуговица. С затертыми отпечатками!

Могу её понять. Я сама произношу это про себя и пытаюсь не ржать. Это самое эпохальное, что я слышала в жизни.

Вот только Макс там с этой несчастной пуговицей доканал всех полицейских лаборантов, кажется, ему даже молекулярный анализ сделали, чтобы считать ДНК пото-жировых следов Верейского. По слухам, эти анализы делали только для ФСБ и только в рамках поиска крупных террористов. Тем более впечатляют подвиги моего адвоката. Он прям очень хочет премию за победу в процессе, сразу видно.

Я чувствую себя стоящей за стеной, собранной чьими-то заботливыми руками. Мне даже не надо ничего делать, я просто сижу, разглядываю судью, свидетелей, слушаю те показания, что они явились дать… Привыкла себя чувствовать этакой одинокой волчицей посреди огромного людного мира, а после суда ко мне подходят поздравить столько народу, что я устаю улыбаться.

И все еще пытаюсь удержать перед глазами, как Верейского в наручниках уводят из зала.

Боже, что это за зрелище, жаль только разделить не с кем…