Девушка с пробегом
Шрифт:
Заливал. Чудесный укол, приходится как раз в самое больное место Давида. Даже это её бесячее “Сашенька” не так шкрябает по самолюбию, как это слово. Тот самый укор, который достигает очень острой реакции, хотя Надя об этом и не подозревает.
А Давид точно, совершенно точно, не заливает, да?
— “Тоже” не в смысле, что и ты мне заливаешь, кстати, — тут же поправляется Надя, явно восприняв тишину
Потому что вот сам Давид так категорично бы себя не оправдывал…
— Поэтому со мной ты Лису не оставляла ни разу? — тихо уточняет Огудалов, припоминая детали этих двух недель и чуть запрокидывая голову. — Боишься, что и я тоже?..
— Да нет. Не совсем, — Надя невесело фыркает и все-таки всхлипывает. — Я боюсь, конечно, но в основном тут “моя дочь — моя ответственность, мои проблемы”. Тебе и без нас есть чем заняться. Мы тебя и так стесняем.
До чего эта безмозглая богиня любит пороть ерунду. Да он бы и в большее количество её проблем впрягся, лишь бы заглушить это чертово чувство вины, отравляющее жизнь. И… Стесняет она его, ага. В постели. По три раза за ночь. Презервативы, блин, опять закончились.
Стесняй еще, богиня, ни в чем себе не отказывай.
— Блин, — Надя вздыхает и раздосадованно рычит, что оказывается довольно неожиданно, — вот как мне себя сейчас вести? Я бы с удовольствием сказала, что ты такой замечательный, просто невыносимо идеальный, Дэйв, настолько, что сложно поверить, что ты не исчезнешь с двенадцатым ударом, как та Золушкина карета. Но блин, это же сказала бы любая токсичная дура, которой было бы стыдно. И я вообще не понимаю, какой смысл тебе меня прощать. И на кой черт тебе я со всеми моими тараканами?
— И черепахой в придачу? — насмешливо пришивают к её фразе его губы, а сам Давид лишь плотнее прикрывает глаза.
Дэйв. Такая вот галочка. Она так его не называла.
Малыш, Аполлон, как только ни извращалась с прозвищами, а ту форму его мудреного имечка (спасибо, мама, ты очень помогла в жизни), которая нравилась самому Давиду — не использовала ни разу.
— Я так смертельно боюсь, что вылезет какая-нибудь дичь, что готова сама эту дичь придумать, — тоскливо выдыхает Надя и пытается вытянуть пальцы из хватки Давида. Вот только зря она это. Кто бы ей еще дал.
— Например? — задумчиво уточняет Огудалов.
— Не знаю, — недовольно бурчит Надя. — Любовница придет беременная и потребует не рушить вашу семью, трое внебрачных детей явятся требовать невыплаченные алименты, или банка с головой твоей первой жены в тайнике под полом найдется.
Мечты, мечты, если бы с Ольгой Давид так легко разделался…
Надя ластится к нему, будто провинившаяся кошка, прижимается крепко и всяким своим прикосновением делает хуже.
Замечательный. Идеальный.
Стоит сказать, что от Соболевской Давид таких слов не ждал. Уж точно — не в ближайшее время. Хотя нет — даже в далеком будущем не ждал. Надя Соболевская не говорила таких слов. Она просто варила кофе по утрам, причем сама. Готовила ужин, утюжила рубашки, не давала закончиться его шампуню на полке в ванной — в общем делала ровно то, что её не просили. Пришлось даже уточнить, что домработница приходит убираться — значит, до неё пылесосить не надо. Ну, разве что если очень-очень хочется и Лису занять нечем.
И это было смешно, ведь Давид и сам мог нажать кнопку на кофеварке, рубашки ничего так гладили и в химчистке, и шампунь он уж точно мог купить себе самостоятельно. Но было вот так, и он на это смотрел, на то, как легко можно получить на ужин какую-нибудь пасту, если только мечтательно вздохнуть, что ему бы хотелось вот этого.
Ну, да, рестораны работали, и по-прежнему была не проблема заказать от них доставку, но сакральный смысл в том, чтобы получить желаемое именно от Соболевской — все-таки был.
И ведь заморачивалась же, заноза, отрывалась от мольбертика на пару часов раньше, возилась с этой чертовой пастой, ездила хрен пойми куда за шампунем — это была, между прочим, финская марка, и в “Пятерочке” её было точно не купить.
Как не кстати лезла в голову Ольга. С ней — так не работало, не было у неё такого задвига на том, чтобы его порадовать.
Деньги есть? Значит, пыль уберет домработница, а поужинать можно и в ресторане. Из всех проблем — только какое бы платье выбрать покрасивее.
А потом вскрылось, что просто радовать именно Давида Ольге и не хотелось. Когда вскрылось — это у них стало взаимно. А Надя делала это просто так. Сама. И после этого Давид слушал это её “мы только трахаемся” и с трудом не подпирал голову ладонью. Да-да, точно, богиня, позаливай еще.
И идиоту было ясно, что кто-то очень боялся довериться. Давиду. И честно говоря, не зря боялся ведь. Сейчас, после Надиной исповеди, все эти мелочи кажутся полученными незаслуженно. По одной простой причине. Надя-то Давиду доверилась, душу вон подставила со всеми своими больными местами. А у Давида по-прежнему есть невеста в Америке. Никуда он её не дел.
Давид откладывает отвертку и поворачивается к Наде. Она выглядит растрепанной — нет, не внешне, внешне не придерешься, все та же ведьма, которая даже с утра, нерасчесанная и ненакрашенная выглядит сексуальней Веры Брежневой. Но глаза красные, виноватые, и на мокром месте.
И вправду, на кой черт она ему? Вот она-то?
— Бросишь меня? — а глаза как у раненой лани, глядящей в глаза охотнику.
Он ведь не заслужил этого взгляда. Ни черта не заслужил, ни её оправданий, ни извинений даже.