Чтение онлайн

– Мне ж нельзя! Вот мука. У-у-у-уу!

– Не плачь. Ты должна быть как кремень. Если правильно сможешь зарекомендовать себя, то будешь стоять потом на нормальных постах. У нас вообще-то женщин на ворота редко ставят. Там сдохнуть можно.

– Тогда почему я? – совсем было уже возмутилась я.

– Ты – новенькая. Тобой сейчас все самые сложные дырки будут затыкать. Видишь, ведь поставили на восьмое марта. И на ворота.

– Мне пора, – вдруг опомнилась я, глядя на стремительно убегающие стрелки часов.

– Удачи, – пожелала Дашка и я отправилась досматривать ужасные холодные и грязные машины посольства. Валя, как я потом узнала, в тот день перевалил на меня работу, которую обязаны выполнять двое. Я осмотрела

неразличимую мною серую липкую массу мартовского автотранспорта и к семи вечера просто упала в раздевалке. Ни чай, ни стопка коньяку не спасли меня. Я почти уснула, когда меня растолкали незнакомые охранники и объяснили, что в раздевалках спать не положено. В метро я висела на поручнях и отрубалась, а на моей ветке мне даже уступили место. Что, интересно, такого ужасного выражало мое лицо, что мне, совершенно очевидно небеременной молодой даме уступили место.

Максим встретил меня плачем. Он был голоден, зол и обижен, и как настоящий мужчина устроил мне истерику с разборкой, забыв все, о чем мы с ним вчера договорились. На следующее утро я, совершенно никак не отдохнувшая, в семь утра заступала с Валей, тоже усталым и, не смотря ни на что, вымотанным, на смену в тем же самым воротам. К следующему утру у меня кончилось молоко.

– Первая расплата за право получать деньги, когда все честные российские граждане голодают, – подвела промежуточный итог категоричная Марго.

– Зато не надо будет больше сцеживаться, – попыталась меня порадовать сердобольная Аля.

– Хорошо, что хоть полгода покормила. Все-таки Максик уже – такой богатырь, – нашла нужные слова Зайницкая. После этих первых двух дней я смотрела на нее с гораздо большим уважением, чем до того. Если она выдержала несколько лет работы в подобной структуре, значит она значительно сильнее меня. Еще пара смен на воротах, и я сдамся.

– Не сдашься. Они всегда так делают. До первой зарплаты вываливают на тебя весь ужас, а потом откатывают немного назад. Через пару месяцев человек плотно сидит на денежной игле и уже сам боится, что его выгонят.

– Все понятно, – сказала я и пошла валяться. После ТАКОГО восьмого марта я считала, что имею полное проваляться все мои законные два дня в кровати, целуясь с моим малышом. И никто, даже папа, не стали с этим спорить.

Через две недели жизни по принципу «два дня живу, два – дохну», меня переставили на работу в ночную смену. Те же самые ворота, только с девятнадцати ноль-нуль до семи утра. Ночью с сынком сидела мама, тем более, что с нею он спал лучше, чем с няней, а днем его передавали на мои ошалевшие от непривычной нагрузки руки. График, в который меня впаяли, справедливо считался самым тяжелым. Полный трендец, с точки зрения живого человека, так как ледяные мартовские ночи, когда каждый час стояния дается с ощущением пытки, вызывали приступы панического страха перед будущим. К вечеру, когда я, с трудом умудряясь вырвать хоть три-четыре часа для сна, выпералась на службу, мой моральный облик соответствовал термину «жертва Бухенвальда». Мне казалось, что жизнь не может так размазывать меня по стене. И что никакие семьсот долларов не могут искупить того вреда, который я наношу своему физическому и психологическому здоровью. Иногда в дополнение ко всем тем радостям, что я огребала, стоя на ночном морозе, начальство развлекало нас разнообразными аттракционами.

– Код девять-семнадцать! – раздалось у меня в рации как-то в начале апреля. Я переглянулась с Михаилом, худощавым угрюмым парнем, который сменил Валентина, когда меня переставили в ночную смену.

– Это что? Вроде бомба, – неуверенно принялась вспоминать я.

– Девять-семнадцать? Точно. Бомба.

– И что теперь делать? Мы погибнем? – нелепо испугалась я.

– Какой бред, – фыркнул он, – это скорее всего учебная тревога.

– Точно? – постаралась успокоиться я.

– Не спи. Давай, рапортуй о получении

сигнала, – резанул меня приказным тоном Михаил. Я принялась судорожно жать на кнопки рации.

– Пост «Восточный въезд». Лапина. Код девять-семнадцать принят к исполнению, – автоматически выдала я.

– На отработку пять минут, Лапина, – немного помолчав, рявкнула в ответ рация.

– Есть, – вытянулась я. Потом отдышалась и спросила у Михаила, что делать дальше.

– Ищи, – приказал он тоном кинолога. Я принялась бегать вокруг ворот, оглядывая все углы.

– Загляни в помойку. Это обязательно, – помог мне работать Михаил. Я чуть было уже не огрызнулась, что помойку перерыть и ему никто не мешает, но ощущение «испытательного» срока висело надо мной как Дамоклов меч. Я промолчала и методично перетряхнула мусор. Надо сказать, что у иностранцев даже мусор был какой-то эстетский. Никаких тебе сопливых салфеток или плевков. Для этого есть пепельницы, плевательницы и туалеты. Так что мое чувство собственного достоинства почти и не пострадало.

– Пост «Восточный въезд». Лапина. Код девять-семнадцать отработан. Информацию не подтверждаю.

– Давай работай дальше, Лапина. Отмена кода девять-семнадцать, – расслабленно ответила параллельная сторона. Человек на том конце явно сидел в теплом помещении и не копался в помойках.

– Приятных снов, – ляпнула я и отключилась. В тот момент мне уже стало все равно, что со мной за это сделают. Рация помолчала, потом включилась и спросила.

– Лапина. Ты хоть понимаешь, с кем говоришь?

– Никак нет, – отрапортовала я.

– С начальством, между прочим.

– На рации не написано, – снова нагрубила я и подумала, сколько я получу при увольнении.

– Шаров. Дмитрий. Начальник смены, – довольно вежливо представилась рация.

– Очень приятно. Какие будут распоряжения.

– А какие можно? – довольно развязно переспросил Дмитрий Шаров.

– Согласно Уставу, – устало ответила я и начальник наконец оставил меня в покое.

Вообще вечеринки с поисками бомб, террористов, чертей и русалок и прочей болотной нечисти проходили у нас с завидной регулярностью. На каждый случай был свой дурацкий регламент и порядок поведения. Я старалась как могла заучить все, поэтому Устав довольно долгое время был моим главным чтивом на рабочем месте. В редкие часы, когда машины не подъезжали и можно было забраться в плохо отапливаемую тесную будку охранника, я читала его заместо детектива, любовного романа или кроссворда. Все равно ничего другого читать было нельзя, равно как нельзя было на посту пить чай, иметь чашку и кипятильник. Контролировалось все, включая внешний вид. Вплоть до морального облика. Специально ради удовольствия поизгаляться над охранниками к нам под утро, часика так в четыре, когда крыша ехала абсолютно, заваливался проверяющий. Если ему не удавалось словить нас на чем-то преступном, типа чтения или сна, он начинал орать:

– Лапина, почему руки в карманах?

– Холодно, – оправдывалась я.

– Не положено. И что за сонное выражение лица? Где ваша бдительность?

– При мне. Муха не пролетит! – идиотствовала я.

– Муха? Да вы только посмотрите, как у вас сполз галстук. Словно вы тут спали.

– Никак нет. Глаз не смыкаю, – отвечала я. Он с ненавистью смотрел на меня и уходил, чтобы нагрянуть с тем же набором фраз назавтра. Мне было интересно, действительно ли он меня так ненавидит или придуривается? А вообще я начинала приходить к выводу, что главная цель моей работы не столько охрана пресловутой безопасности иностранных дипломатов, сколько уход от наездов начальства и сохранение за собой места. Кажется, по этому принципу работали все в охране. Главное не попасться. Я на всякий случай спросила у Дашки по телефону. Лично мы практически не виделись, потому что смены наши клинически не совпадали. Она подтвердила мои подозрения и развернула тему.