Девушка без лифчика

«…стыдно нам оставить такую жену, не побеседовав с нею; она осмеет нас, если мы не пригласим ее.»

(Иудиф. 12:12)

Антонине С.

I

1

– Добро пожаловать в профилак!..

С кровати, стоящей

у левой стены, поднялся парень в клетчатых шортах, шагнул навстречу.

–…Богдан!

– Гриша!

Я пожал протянутую руку, бросил рюкзак и опустился на вторую кровать.

Сосед опять лег, зашуршал на планшете, а я сидел, оглядываясь по сторонам.

2

Наше физико-математическое общежитие было огромной, унылым панельным.

От одного его вида становилось серо на душе.

Это, небольшое, было кирпичным.

Последнюю деталь я понял, когда увидел толщину стен в дверных проемах.

Трудно было сказать, в каком состоянии находились жилые этажи, но второй, профилакторный, обрадовал светлым коридором и потолочными лампами, которые не гудели, не мигали и даже горели без пропусков, каждая на своем месте.

Комната обрадовала еще сильнее.

Та, где я жил, была не больше, но в ней стояли четыре кровати.

С соседями мы ходили друг другу по головам, ночью задыхались от тесноты.

Тут было просторно, воздуха хватало с избытком.

Высокий потолок наполнял ощущением полета.

Часть помещения у двери была отгорожена, выступала углом.

Вероятно, там прятался санузел.

У нас туалет имелся один на этаже, а душ был в подвале, куда приходилось спускаться по грязной лестнице, пожимаясь от сквозняков.

В здешний комфорт не верилось; он пришел из фильма про каких-нибудь английских или американских студентов, которые в колледже жили не как на конюшне.

Стены были почти белыми, с еле заметными сероватыми узорами.

Казалось, свет льется отовсюду.

Обычные общежития не ремонтировались с сотворения мира.

Студенты время от времени что-то подкрашивали и подмазывали за свой счет.

Прежние жильцы моей комнаты оклеили ее обоями в пестром татарском стиле.

Среди ядовитых желто-красных стен у меня кружилась голова и тошнота поступала к горлу.

Здесь глаз отдыхал.

Я повернулся в другую сторону.

Окно тоже было иным.

Вместо древнего, с облупленной рамой, разбухшей незакрывающейся форточкой и ржавыми шпингалетами, здесь стояло пластиковое.

Плюс к этому висели красивые легкие шторы, причем даже с особой параллельной штукой наверху.

Я поднялся, выглянул наружу.

Мое обычное общежитие стороной с комнатами выходило на край квартала.

Когда-то там собирались разбить парк, даже успели выкорчевать сорные деревья и засыпать площадь гравием – но деньги, выделенные городом, разворовали, вместо парка остался пустырь.

Жители соседних пятиэтажек

использовали его как площадку для выгула своих дрянных псов.

Однажды, выиграв немного денег в «Столото», я решил побаловать себя, купил коробочку роллов.

Элементарные истины я знал с детства.

Мелкие радости жизни становятся большими, если их раздуть ожиданием.

У себя в комнате я положил лакомство на стол и отошел к окну, желая потянуть время.

Как раз в этот момент на пустыре раскорячилась собака.

Она была отвратительной, черной и гладкой; в породах я не разбирался, ненавидел всех без разбора.

Хозяин – такой же гладкий мужик – стоял, ослабив поводок, и безмятежно разговаривал по мобильному.

Собака принялась гадить.

От вида испражнений мысль о еде стала омерзительной.

С соседями я находился не то чтобы в контрах, но и не в теплоте, делиться с ними не привык.

Роллы пролежали дня два, затем отправились в мусорный бак.

Здесь окно выходило на улицу Фрунзе – чистую и ровную, бегущую мимо университета.

Стеклопакет был тройным, внешний мир упокоился в немоте.

Не слышалось голосов, беззвучно ехали машины.

Меньше, чем в сотне метров, на противоположной стороне возвышалось желтое, с серым цоколем и белыми колоннами, главное здание университета.

Справа выглядывал угол нашего физматкорпуса, присоединенный через переход на уровне третьего этажа.

Это тоже казалось сказкой.

Воткнутое на дешевый пятачок с близкими коммуникациями, факультетское общежитие лежало в нескольких кварталах от учебного комплекса.

На пары приходилось шлепать по разбитым тротуарам сквозь снег и дождь – или добираться трамваем, где зимой стоял арктический холод, а летом египетская жара.

Здесь я мог даже не одеваться всерьез, перебежать через дорогу и оказаться в тепле.

В такое не верилось, хоть и виделось своими глазами.

Я отошел от окна и снова лег, потрясенный открытиями.

Кровать была непривычной.

Она не провисала, не качалась и не трещала, стояла надежно, держала приятно, но крепко.

Я никогда не ездил в «мягких» вагонах, не бывал в гостиницах.

Но по моему представлению, такие условия могли быть только там.

Однозначно, я попал в рай.

Осталось крепко зажмуриться и улететь.

3

– …Ты надолго сюда, Гриша?

Голос вырвал из нирваны, но не раздражал.

В этом профилактории не раздражало ничто.

– На четыре недели, – ответил я, не открывая глаз. – А ты?

– Тоже. Две прошли, осталась всего половина.

– Жаль, – подтвердил я, автоматически поддерживая разговор.

– Хотя на самом деле это как посмотреть. «Всего» половина, или «еще» половина.