Чтение онлайн

Нортемберленд тоже старался заручиться моей поддержкой, решив управлять государством в согласии с королем и его окружением, а не держа всех в страхе, как лорд-протектор. Он заслужил мою благодарность, уладив все дела с принадлежащими мне имениями: за два месяца он передал в мое владение деньги, земли и имущество, оставленные мне отцом, — Сомерсет и за два года не собрался это сделать.

Он бы и с Марией предпочел бы уладить дело миром — так уверял меня Робин.

— Ведь она принцесса крови, причем старшая в семье — ее

место здесь, при дворе! С этим я не могла не согласиться.

— И преследования только вызовут к ней симпатию? — Я бросила вопросительный взгляд на моего наставника Эскама, так как Робин столкнулся со мной в тот момент, когда мы покидали комнату для занятий.

Эскам кивнул:

— Такое обращение с ней короля делает ее мученицей или, по крайней мере, надеждой всех недовольных католиков. — Он задумался. — Будь я политиком, как ваш отец, лорд Робин, — глубокомысленно пророкотал он своим гулким басом, — мои инстинкты подсказывали бы мне, что эту леди безопасней держать здесь, при дворе, под моим присмотром, чем позволить ей сидеть гнойным нарывом в Норфолке, где многие до сих пор, несмотря на то что прошло столько лет, сохраняют верность римскому католицизму.

Эскам, конечно, был прав, и в его правоте нам еще предстояло убедиться. Но диванные политики всегда знают все ответы, в реальности же даже самые хитроумные обнаруживают, что руки у них связаны. Нортумберленд пообещал Марии: он закроет глаза на ее религиозные воззрения, более того, позволит ей служить в своих покоях мессу для двадцати человек ради ее примирения с Эдуардом. Но король на это не согласился. Ни он, ни Мария не могли уступить в вопросе, где речь шла об их бессмертных душах. Поэтому Марии было приказано не приближаться ко двору, как прокаженной. Ей, кто была здесь первой леди!

Должна признать: услыхав о немилости к ней, я по своей наивности порадовалась этому. И не я одна — многие радовались величию новой веры и низложению былых устоев. Однажды мне встретился мой родственник лорд Говард, подошедший ко мне с двумя молодыми людьми. Один, что повыше, — большой, светловолосый, с улыбкой на невинном лице; другой, явно старше, — худощавый, смуглый и сдержанный.

— Мадам, — приветствовал меня лорд Говард, — мы как раз направлялись к вам. Позвольте мне представить вам этих джентльменов, недавно прибывших ко двору. Возможно, вы захотите узнать их поближе?

До этого он никогда со мной не заговаривал. Теперь он улыбался, и улыбка эта, казалось, говорила больше, чем слова. К чему мне это знакомство, что за этим стоит? Я всмотрелась в их настороженные лица. Они оба смотрели на меня и не говорили ни слова.

Я повернулась к старшему и от волнения произнесла довольно резко:

— Сэр?

Он сорвал шляпу, довольно деревенского, а совсем не придворного вида, и отвесил неловкий поклон:

— Фрэнсис Ноллис из Оксфордшира, миледи. Мой отец служил вашему отцу… до вашего рождения, мадам.

Его

друг кланялся еще более неловко, его светлое лицо пылало румянцем под копной светлых волос:

— Генри Кэри из Бэкингема к вашим услугам, мадам. Мадам Елизавета… Я…

Кэри…

Сестра моей матери, Мария Болейн — белокожая блондинка, совсем не похожая, по словам Кэт, на Анну — смуглую брюнетку, — вышла замуж за сквайра из Бэкингема, некого мастера Кэри…

— Так вы мой кузен!

Он с облегчением рассмеялся и указал на Френсиса Ноллиса:

— Он тоже, миледи, потому что женат на моей сестре!

Они рассказали мне, что давно хотели попасть ко двору, но теперь, когда пришла новая власть, похоронившая прошлое, они почувствовали, что их время пришло. После фиаско Марии никто и не вспомнит о былых днях несчастий и позора семьи Болейн. Как порадовало меня обретение двух новых кузенов и доброта лорда Говарда, приведшего их ко мне. Воистину, Бог был милостив ко мне: изгнание Марии принесло мне гораздо больше, чем я думала, ведь в ее отсутствие королевой тут была я, и после перенесенных обид и страхов я наслаждалась своим царствованием от всей души.

Но хотя король и вознес меня так высоко, я по-прежнему держалась скромно и просто. Никаких украшений в волосах, никакой краски на лице (слои свинцовых белил и молотый коралл, бура, воск, марена или яичный белок — все это не для меня), а только блеск молодости и здоровья. Теперь я стала замечать в глазах мужчин новое выражение: восхищение, смешанное с удивлением и почтением, ибо среди окружавших меня разряженных дам я блистала природной, неприкрашенной красотой, как бледная звезда. А те, которых я не видела, смотрели издалека глазами своих послов и агентов, оценивая и прикидывая, как можно будет использовать меня в своих целях.

Все это я узнавала от Робина, ставшего моими глазами и ушами и пересказывавшего мне новости, которые он слышал от отца.

— Я слышал, вас собираются выдать замуж, миледи, — поддразнивал он меня. — Французский посол прочит вас в жены для принца из рода Гизов!

Или он слыхал, что подходящей партией для меня считался сын короля Дании.

— Выйдя за него замуж, вы со временем станете королевой Дании.

— Хорошенькое дело! За что боролся король Альфред, если английской деве придется подчиниться датскому праву?

— В таком случае, что вы скажете о герцоге Флоренции? Говорят, что для своих одиннадцати лет он не по годам развит.

— Он уже выбрался из пеленок? Это будет напоминать похищение младенца из колыбели. Мне придется вставать на колени, чтобы поцеловать его. Неужели мне придется пасть так низко?

— Ходят разговоры о сыне герцога Феррары — к Пятидесятнице ему исполнится восемнадцать месяцев.

— Робин, честное слово, я закую тебя в кандалы, если ты не оставишь попыток подложить мне на брачное ложе грудного младенца!