Девочки
Шрифт:
Франк, всегда порывистая, тоже хваталась за работу, воображение ее горело, она хотела изобразить летящую комету, хвост которой был из огненных искр. Работала она усердно. Фон у нее был — ночное синее небо, для этого весь мяч был покрыт зеленовато-синим шелком, а на нем местами выложены неправильные серо-черные круги. «Дождь ливмя льет, несутся тучи!» — мысленно декламировала себе девочка…
За ее спиной остановилась Бульдожка и выразила на своем лице такое удивление, что к ней примкнуло еще несколько любопытных.
— Хорошо? —
— Н-н-недурно, н-н-ничего, — заикаясь тянула Бульдожка.
— Да ты вглядись! Вот видишь это… — она указала пальцем на комету.
— Да нечего мне растолковывать, сама вижу, это лиса бежит. Только почему это у нее из хвоста кровь?.. Охотника-то ведь нет?
— Лиса? Это лиса?! — задыхаясь кричала Франк.
— Да и деревья у тебя странные, — вставила другая, — круглые, серые, без стволов.
— А трава синяя. Или это вода? — спросила третья.
— Это… это… — Франк от злости не находила слов… — это вы все дуры, где тут лиса?! Где деревья?! Это ночь в грозу и комета, несущаяся по небу! — За ее спиной раздался дружный хохот. Подвернувшаяся Иванова вдруг выхватила из рук Франк мячик и побежала с ним по классу.
— Глядите, глядите, метеор летит, комета! — Франк погналась за Ивановой, но дорогу ей преградила высокая, неуклюжая, но чрезвычайно добрая и разумная Кадьян.
— Оставьте, Франк, — она всем говорила «вы», — пусть их тешатся, ведь мячик действительно не вышел, я его видела. Помогите-ка мне лучше написать поздравительное письмо, мне надо такое… особенное… чтобы красиво вышло.
— Сейчас, сейчас! — Франк в эту минуту перехватила руку нечаянно подвернувшейся Ивановой и отняла от нее мячик. Взглянув на свою комету, она вдруг сама разразилась веселым, звонким хохотом.
— Бульдожка, а ведь ты права, это совсем, совсем лисица… Кто хочет кругляш с горлом? Кто хочет?
— Я, я, я, я! — послышалось со всех сторон. Мячик полетел вверх, его кто-то подхватил и принялся разматывать шелк, не вдохновлявший новую искусницу.
Яйца девочки сами не красили, вообще всякая «пачкотня» была им строго запрещена, но они все-таки умудрялись достать чистых яиц, сваренных вкрутую, и Женя Терентьева, талантливо лепившая и рисовавшая, делала для своих друзей рельефные картинки. Рисунок из теста накладывался на яйцо, а затем разрисовывался красками.
В страстную субботу всем девочкам, имевшим родных, присылали из дома по целой корзине провизии. Тут всегда были кулич, пасха, яйца, фрукты, конфеты и т. д. Все делилось на группу, чтобы разговеться с друзьями, и из всего присланного делалась складчина.
Перед заутреней все снова просили друг у друга прощения, умиленные, кроткие, очень голодные, так как постились не в шутку, а по всем правилам. Все ждали с нетерпением благовеста к заутрени; праздничные платья, тонкие передники, пелерины и рукава, тщательно причесанные волосы придавали всем
— Душки, ведь это наша последняя Пасха в институте, — сказала Пышка, подходя к группе, сидевшей у лампы на сдвинутых вокруг табуретах.
— Что-то Лосева поделывает? — вздохнула Вихорева, бывшая особенно дружна с нею.
— Кто последний писал ей? — спросила Екимова.
— Очередная Салопова.
— Салопова! Салопова! — закричали из кружка.
— Да она же не говорит, — отвечала за нее Иванова, — ведь она со страстного четверга ничего не ест и ни с кем не разговаривает.
— А знаете ли, медамочки, может, она и в самом деле святая!
— Ну да, святая! Отчего же она чудес не делает?
— Тс, тс, что вы какой грех говорите! Вот нашли разговор для страстной субботы.
— А у кого корзина для Грини?
— У Екимовой! — И десять голосов закричали сразу: — Екимова! Екимова! — другие бросились к ней, прося показать им корзину. А корзина была действительно чудом искусства: простая, лучинная, она была обтянута голубым и розовым коленкором; внутри лежала белая вышитая рубашечка, русская, с косым воротом, черные бархатные панталоны, расшитый шелками поясок, а затем пестрый, шелковый христосный мячик — «писанка» работы Терентьевой — и масса разных «штучек»; все это было сработано, пожертвовано «тетями», державшими свой обет, данный Лосевой. В первый день праздника все ждали своего приемного сына. Лосева, поддерживаемая всем классом письмами, советами, ласками, воспитывала своего брата и справлялась дома с хозяйством как настоящая мать семейства.
— А знаете ли что, медамочки? Ведь мы встречаем славную Пасху. Иванова, запиши-ка в свою хронологию нынешний год; в нем была большая междоусобная война, выигранная рыжим полководцем, и один мирный договор двух враждующих партий.
— Ты, Терентьева, верно, опять что-нибудь путаешь, я ничего подобного не знаю!
— Да ты подумай, Иванова, подумай!
— И думать не хочу, все это глупости! Да и нет никакой новой хронологии.
— Да ты это о чем? — пристали к Терентьевой другие.
— Я говорю о победе Франк над вами в истории с Метлой и о примирении нашего класса с Нот.
— А знаешь ли, Терентьева, — Франк задумчиво посмотрела на запертую дверь комнаты классной дамы, — я ужасно рада, что мы с ней примирились, доктор говорил нашим, которые были в лазарете, что она не долго проживет.
— Да что ты, Франк! — девочки приблизились к ней.
— Верно. Он говорит, что у нее чахотка и что только полное спокойствие даст ей небольшое облегчение, так и слава Богу, что теперь ее никто не дразнит и не изводит.