Девочки Моники
Шрифт:
– Алена!
– Да? – Она поворачивает ко мне голову так резко, что ее длинные кудри-пружинки дают мне пощечину.
– Я буду трахать тебя, Алена.
– Ха-ха-ха.
От ее смеха и кокаина я становлюсь самцом.
И ей уже не до смеха. Через три минуты я в Алене уже по запястье. Она громко дышит и стонет, упоминая Господа. Мне плевать, услышит ли кто-нибудь. На ее лицо я смотрю через зеркало. Блестящая зеленая бабочка мечется из стороны в сторону. Отражение своего лица я вижу тоже. Оно безразличное. Это настолько пугает, что я отвожу взгляд.
Через десять минут мы выходим. На полу туалета остается лужа, в которую я специально
В коридоре очередь из девушек. Взгляды. Восторг. Осуждение. Под предлогом, что мне надо провериться, я сбегаю в ночь, подхватив Риту, которая возвышается на барном стуле и, прикидываясь лесбиянкой, кокетничает с барменом.
Она в восторге: «Серьезно? Прямо в клозете? Я думала – лесби более нежные, ну ты точно настоящий мудак!»
Мы едем с Ритой ко мне на такси. В машине я закуриваю и понимаю, что от моих пальцев пахнет сексуальным фастфудом.
Я забыла про Алену, как только вошла домой и помыла руки.
А она нашла меня в фейсбуке, раздобыла номер, и я совершила неосторожный поступок – сказала ей свой адрес и заветное «приезжай».
Без кокаина и спонтанности она оказалась слишком реальной:
– лифчик с ложными силиконовыми вкладками;
– дурацкая родинка на щеке, из которой торчал толстый волос;
– кроме тупого быдло-ожидания выходных и хреновой работы в отделе кадров строительной компании, ее ничего не интересовало;
– она путала Чехова с Тургеневым;
– она слушала мою группу и, увидев в моем доме причастность к Артисту, заголосила, что выросла на его песнях.
Во второй раз секс с ней был скучным и горизонтальным, на сатиновых простынях после ее ухода остались кудрявые длинные волосы.
Но ей понравилось, она стала ждать меня, писать сюсюкающие сообщения, грозные сообщения с обещанием рассказать всем про меня правду (буа-га-га!) и делать извиняющиеся визиты без приглашения.
Случайный секс под наркотиками должен заканчиваться вместе с оргазмом партнера и никогда, никогда не повторяться. Это как фастфуд, которому нет места на фарфоровых тарелках в моем доме. Фастфудный секс должен быть за пределами сатиновых простыней, за пределами частной собственности.
Я смотрю в экран домофона и вижу ее, отчаявшуюся, скучающую псевдоромантическую королеву драмы, Сумасшедшую Поклонницу Моих Пальцев.
«Однажды ей надоест, и она отстанет», – думаю я и не выхожу из квартиры до самой ночи.
26 декабря, рейс выполняет авиакомпания «Аэрофлот»
Новогодняя елка в Екатеринбурге для пятисот металлургов. Летим туда и обратно без ночевки, а завтра отпуск. Никуда не поеду. Найду квартиру с ванной и буду в ней лежать все время. В квартире, которую мне оплачивает группа, вместо ванной душевая кабина с приемником. Голая и мокрая, по утрам я слушаю радио Jazzz. В целом все здорово, но иногда хочется лежать целую вечность в пене и тишине.
Во время взлета держу стейдж-менеджера за руку, он проводит пальцем по моей ладони. Или мне показалось? Может он просто пошевелил пальцем, как Черная Мамба.
***
На обратном пути все повторилось. Я взяла его за руку, и он несколько раз ответно сжал мою ладонь. Звукорежиссер, случайно скользнув взглядом мимо, быстро отвел глаза и уставился в телефон. Господи, глупость, ничего личного, это просто безобидная сентиментальная традиция – держать за руку при
Москва. Никуда не едем
В какой-то момент я вдруг осознала, что, как в лучших традициях худшей беллетристики, все зашло слишком далеко. Мы cо стейдж-менеджером Никитой стали друзьями. Дружба наша чаще всего выражалась в том, что он покупал мне кофе на вынос и держал дома охлажденной бутылку шампанского для меня.
– Приезжай, я сделаю тебе ванну! – однажды позвонил он.
Я приехала. Обо мне ни один друг так не заботился никогда. Запомнить, что у меня нет ванны, что я только о ней и мечтаю – на это способен лишь человек с уровнем сознания менеджера. По cостоянию квартиры было видно, что в ней отчаянно пытались прибраться. По крайней мере, избавились от коробок из-под пицц и пустых пивных бутылок. Ванна сияла, рядом брошена почти израсходованная упаковка «Пемолюкса». Синие крупицы от чистящего средства забились в трещины на напольном кафеле. Полотенца пахли его дорогими духами. О том, сколько стоят духи стейдж-менеджера, знают все: однажды их разбили в гримерке, и шорох был во всех смыслах изрядный. Злоумышленника, разбившего духи, так и не нашли, но в преступлении мы подозревали басиста. Хотя, конечно, он был «невиновен».
Пока набиралась вода, Никита, расположившись в глубоком кресле на балконе, раскладывал травку и табак в разные кучки, а затем добавлял из них в третью.
Свернул косяк, взорвал, протянул мне.
– Расслабляйся!
Я сделала две хорошие затяжки и ушла в ванную, прикрыв неисправную дверь. Сквозь тонкие стены было слышно, как он играет на гитаре Muse и Nirvana. На случай внезапного вторжения хозяина квартиры я лежала, втянув живот и окружив любопытные области островками пены. Забавное, небось, было зрелище. Но дверь не открывалась.
Он просто играл, а когда я вышла, выдал очередное хрустящее полотенце («для волос») и осведомился, достаточно ли хорошо мне было.
Так протекал весь отпуск. Это были самые свободные дружеские отношения, в которые мне только удавалось угодить. Где я просто лежу в ванне. Он просто играет на гитаре. И мы просто курим и выпиваем иногда по бокальчику-другому. Мне не надо было выслушивать, поддакивать или рассказывать. Так способны дружить только пятнадцатилетние. После ритуала «ванна-музыка-косяк» я уезжаю домой, где никого нет. А он остается в своей берлоге, где ванна все еще наполнена запахом моего шампуня.
Телефон терзали агенты, прокатчики, сотрудники, фанаты. Иногда третьей линией пытались прорваться подруги: Сонечка, Рита и Люся. Я не брала трубки. Мне был ничего не нужно. Кроме этих ощущений: тебя ждут, тебе рады, от тебя не хотят секса и отношений. И с тобой немногословны.
Но, шоу, которое, как известно, должно продолжаться, становилось все ближе. Отпуск был на исходе.
За месяц разлуки и редких телефонных контактов по работе мы успели порядком изныть от безделья. Мы продолжали работать, только ритм сбавился раз в сто-пятьсот. В привычные нормальному человеку восемь часов в день, а не в наши нормальные менеджерские двадцать четыре умножить на семь. Мы тосковали друг по другу, по группе, угасали без тура и «нормальной загрузки».