Шрифт:
Посвящается Марку
1
Мне часто снится Кармел. В этих снах она всегда идет прочь.
В день ее рождения земля была покрыта снегом. Я держала ее на руках, а через окно струился серебристый свет.
Когда она подросла, я часто называла ее «мой ежик». Я не могла представить ее живущей в городе – только на природе, за городом. Густые кудряшки у
– У тебя такой вид, будто тебя протащили сквозь изгородь! – сказала я как-то.
Она улыбнулась в ответ. Закрыла глаза. Веки, расцвеченные узором розоватых венок, подрагивали – как будто пара бабочек опустилась ей на глаза.
– Да, я представила это, – произнесла она наконец и облизнула губы.
Я смотрю в окно и почти вижу, как она – в своих колготках вишневого цвета – поднимается по аллее, которая ведет в школу. Тоска по ней похожа на то, как если бы мне вырвали глотку.
Сегодня ночью она снова приснится мне, я точно знаю. В сумерках мне кажется, будто она сидит на корявой ветке бука и что-то говорит. Ночью же, во сне, она будет, как всегда, идти, идти – и никогда не приближаться.
Ее одежда всегда была в чудовищном беспорядке. Ластовица теплых колготок вечно свисала до колен, так что она ходила как пингвин. Белый воротничок с одной стороны торчал кверху, а с другой стороны прятался под пуловером. Но в голове у нее всегда был удивительный порядок – и она знала, что чувствуют другие люди. Когда от Салли ушел муж, та сидела у меня на кухне, пила текилу, а я пыталась утешить ее. Алкоголем, солью и лаймом заменить мужа. Кармел проходила мимо, остановилась, запустила пальчики в густые каштановые волосы Салли и стала массировать ей голову. Салли застонала и откинула голову назад.
– Боже мой, Кармел, где ты этому научилась?
– Тсс, нигде, – прошептала она, поглаживая Салли затылок.
Это случилось как раз незадолго до того, как она исчезла в тумане.
Рождество 1999 года. Дети выбегали из ворот школы, и щеки у них горели румянцем от мороза и возбуждения. Мне все они казались какими-то гномами на одно лицо – по сравнению с Кармел. Интересно, может, и другим родителям кажется то же самое. Домой надо идти по сельской дороге, а уже почти совсем стемнело.
Было холодно, когда мы тронулись в путь; обочина присыпана снегом. Снег блестел в сумерках и указывал нам путь. От мыслей о безденежье и предстоящем Рождестве руки в карманах сжались в кулаки. Я вынула их и заставила себя разжать пальцы. Кармел отстала и ковыляла у меня за спиной.
– Пошевеливайся, – поторопила я. Я хотела успеть домой, пока не ударил ночной мороз.
– Ты же понимаешь, мама, что я не всегда буду с тобой, – сказала она тихо, задыхаясь от нашего быстрого шага в постепенно меркнущем свете.
Наверное, тогда-то мое сердце должно было замереть. Наверное, я должна была обернуться, схватить ее в охапку и донести до дома. Запереть в крепости или башне. Крепко-накрепко, золотым ключом, а ключ проглотить,
– Да, но сейчас-то ты со мной.
Я оглянулась. Она сильно отстала. Очертания ее головы напоминали пучки прошлогодней травы, которая топорщилась вдоль дороги.
– Кармел! – окликнула я.
Легкая струйка ее дыхания, заметного в холодном воздухе, коснулась моего рукава.
– Я здесь.
Иногда я гадаю: что будет со мной, когда я умру, обрету ли я тогда покой. Может, я превращусь в сову и буду летать по ночам над полями, с уханьем устремляясь вниз при виде проселочной тропинки. Дым из труб будет колебаться от взмахов моих крыльев, когда я буду пролетать мимо. А может, мы будем сидеть с ней на ветке букового дерева и играть в разные игры? Подглядывая за людьми, которые поселятся в нашем доме, за тем, как они приходят и уходят. Может, мы даже окликнем их, и они вздрогнут, ничего не понимая!
У нас образовалась компания одиноких матерей, почти мужиков – как однажды пошутил кто-то из наших. Нас объединяла общая участь. Сейчас я думаю, что это, наверное, было не очень хорошо для Кармел – постоянно находиться в окружении женщин с огоньком обиды в глазах. Множество вечеров провели мы, сидя на кухне за столом, и твердили на разные лады о нем, о нем, о нем. Все мы были по-своему ушиблены, у каждой душа в синяках. Если не считать Элис – у той синяки были даже на лице. После того как Кармел исчезла – через два-три месяца после того дня, – ко мне заявилась Элис.
– Я хочу поговорить с тобой, – многозначительно объявила она. – Мне нужно тебе кое-что сказать.
Я даже поверила, что у нее и впрямь есть какой-то ключ к разгадке.
– Что сказать? Что? – Я изо всех сил вцепилась в ворот халата.
Ее слова так разочаровали меня, что я отвернулась и уставилась на скорлупку съеденного вчера яйца, которая валялась в раковине. Но когда она заговорила о том, что у моей дочери был прямой канал связи с Богом и что сейчас она сидит одесную Его – тут злость переполнила меня. Это ее обретение Иисуса, эти ее фальшивые откровения, эти ее запястья в плетеных браслетах, которыми она размахивала у меня перед носом… Я взорвалась.
– Заткнись! – крикнула я. – Убирайся отсюда. Я думала, ты хочешь сказать что-то дельное. Проваливай из моего дома, оставь меня, идиотка. Тупая свихнувшаяся идиотка! И Бога своего забирай с собой и больше никогда ко мне не приходи!
Иногда перед тем, как заснуть, я представляю, будто проникла в голову Кармел и перебираю ее воспоминания. Пристально всматриваюсь через ее глазницы в кинофильм ее жизни, который прокручивается перед ее глазами. Смотри, смотри: вот я с ее отцом, когда мы еще жили вместе. Кармел так мала, что мы кажемся ей гигантами, наши головы достают до неба. Я наклоняюсь, чтобы взять ее на руки, и шепчу ей на ухо детские стишки.