Девичье поле
Шрифт:
— Лина, — сказала Наташа, смотря ей спокойно прямо в глаза, — знаешь, Николай Николаевич сделал мне предложение.
Наташа наблюдала теперь за выражением лица сестры. Лина не отвернулась, не опустила век, смотрела на Наташу так же спокойно, как та на неё, — взгляды скрестились. Но Наташа заметила, как кровь тихо-медленно уходила с лица Лины, и как оно медленно бледнело; и точно эта отливающая кровь тянула куда-то за собой и глаза, и они, все по-прежнему устремлённые на Наташу, отступали в своих орбитах дальше и дальше. И с каким трудом, точно преодолевая давление тяжести, едва-едва приподнялись углы
— Ну… и что же?
Наташа, теперь уже улыбаясь весело и свободно, как человек только что стряхнувший неприятную ношу, ответила:
— Я отказала. Ты знаешь — почему.
Улыбка на губах Лины застыла. Углы губ не приподнялись выше, но как будто тяжесть вдруг спала с них. И глаза, как будто возбуждённые любопытством, опять подвинулись вперёд к краям орбит.
Наташа прибавила:
— И я сказала ему: поухаживайте за Линой, она лучше меня.
Наташа увидала, как теперь — уже не медленно, а быстро — вся кровь хлынула к лицу Лины, и застывшая было на этом лице улыбка исчезла, губы немного приоткрылись, и глаза вспыхнули огоньком. Лина на мгновение опустила взгляд — потом, сейчас же опять смотря Наташе прямо в глаза, отрывисто произнесла:
— Глупости это!
— Я сказала.
— Очень дурно сделала.
— Ну, это увидим потом. Ты не заметила, как он растерялся вот давеча в гостиной. Это было после моих слов.
Лина вспомнила смущение Соковнина, покраснела ещё более и, уже надолго, задумчиво опустила глаза.
Наташа сказала:
— Ты напрасно… кокетничаешь со мной, Лина, — прости за глупое слово: не подберу сразу другого, — но я хочу сказать, что мы можем говорить друг с другом и совсем откровенно… как тогда на постели. Ведь раз ты любишь Соковнина, — да, да, не бросай на меня таких взглядов! — любишь, — и надо, чтоб он откликнулся на твою любовь.
— Надеюсь, ты не сказала ему об этом? — произнесла Лина не то с тревогой, не то с раздражением.
Наташа с улыбкой ответила:
— Надеюсь. Но, я думаю, что теперь он и сам скоро без слов узнает это.
На лице Лины появилось искреннее недоумение.
— Да, Лина, — отвечала на это недоумение Наташа, — узнает. Не скроешь. Я понимаю тебя, что ты любишь его. Ты чаще, чем я, видела его, вероятно лучше и ближе знаешь его. А я только сегодня настоящим образом разглядела, что он интереснее, чем казался до сих пор. Я знаю его сколько лет, а вот, оказывается, не знала. На твоём месте, здесь, я… прости, мы, может быть, и в самом деле сделались бы соперницами. А теперь… по счастью для нас обоих… Ты знаешь, стоит заронить искру — она разгорается легко. Так ты не туши её — раздувай. Я сказала ему, что ты лучше меня. Приласкай ты его теперь хоть чем-нибудь — он всему поверит.
Лина молчала.
Вошла Александра Петровна.
— Ну, с аппетитом пообедали после прогулки-то, а?
— Да, мамочка, и ещё с каким! — Наташа, встала и поцеловала мать. — Даже ко сну клонит.
— Ну так и поди, приляг до чаю.
— Ни за что! Чтоб я позволила себе уснуть не ночью! Да я скорее 24 часа пробуду без сна, чем потеряю хоть 24 минуты дня на сон.
— Да скоро и чай, — сказала Александра Петровна. — Ну, посиди со мной, поговорим.
— Вот это мне улыбается! — оживилась
Встала из-за стола и Лина, и все вместе пошли в гостиную. Александра Петровна села там на диван. Наташа прошлась раза два по комнате, потом подошла к окну, прижалась лбом к стеклу, постояла так с минуту, посмотрела на замёрзшее и занесённое снегом озеро и задумчиво произнесла:
— Как жаль, что я не попаду сюда нынче летом!
— А почему бы и не приехать, — с оттенком ласковой укоризны спросила Александра Петровна.
— Нельзя, мама, никак нельзя, — отозвалась Наташа, подходя и садясь рядом с матерью на диван. — У меня на лето уже условлена поездка в Бретань для морских этюдов с моим про-фес-со-ром, — объяснила она, оттеняя комическим растягиванием слогов последнее слово.
Лина в раздумье стояла, облокотившись спиной и локтями на крышку рояля. Теперь она встрепенулась, с доброй усмешкой взглянула на Наташу и, думая, что она может тут оказаться лишней, ушла.
Александра Петровна спросила Наташу:
— Так разве ты уж так все лето и пробудешь на морском берегу?
— Не знаю, мама. Как будет работаться. Может быть, меня потянет ещё и к этюдам поздней осени у моря.
— А кто же этот профессор? — спросила Александра Петровна, почувствовав, что в оттенке, который придала этому слову Наташа, было что-то своеобразное.
Наташа ещё не знала, как объяснить матери свои отношения к Анри, и она только сказала:
— В сущности, он не профессор, но, если захочет, может быть им. А для меня он профессор и сейчас. Мне так близок метод его работы, и я от него учусь не только как писать, но и что писать, и как видеть природу. Да я тебе писала, кажется, о нем. Конечно писала, когда только что с ним познакомилась в St.-M`alo. Помнишь?
— Помню, да, — ответила Александра Петровна.
Потом, отвечая на вопрос за вопросом, Наташа рассказывала матери о своём житьё в Париже, о своих художественных планах, о тех этюдах, которые она сделала теперь здесь и которые должны превратиться в картины для выставки весной в одном из выставочных салонов Парижа.
— А теперь, мама… я должна сделать тебе важное сообщение.
Александра Петровна посмотрела на дочь серьёзным, дружеским взглядом ожидания.
— Мама, сегодня Соковнин сделал мне предложение, — сказала спокойным, бесстрастным голосом Наташа.
На лице Александры Петровны выразилось напряжённое внимание: не радость, не беспокойство, не любопытство — внимание. Она спросила, как давеча Лина:
— Ну… и что же?
— Я отказала, — ответила Наташа.
Александра Петровна, с тем же спокойным вниманием смотря в лицо Наташе, ждала, что она скажет дальше.
Наташа, после нескольких мгновений молчания, продолжала:
— Я знаю, тебя, может быть, удивит мой отказ, ты скажешь: Соковнин хорошая партия, сосед, хороший человек… Но… он не для меня. Не в том дело, что мы с ним постоянно спорим, и можно было бы бояться домашних сцен. Напротив, он мне всегда был симпатичен, а теперь, после этого предложения, стал как-то ещё милее. Но…
Наташа на мгновение замялась, слегка сдвинула брови, потом просто, спокойно сказала:
— Мне нравится другой, мама.