Дева гор
Шрифт:
— А если я не смогу? — пискнул кто-то.
— Ты уж постарайся! Или наставница постарается… розгой.
После такого предупреждения Дили куда-то исчезла, а вернулась запыхавшаяся, но довольная:
— Вот, держи, — и сунула в руку Эйки луковицу. — Спрячь в рукав. В храме вынешь незаметно и понюхаешь. Слезы сразу пойдут, средство верное!
— Я не сумею незаметно.
— Выходит, я зря старалась? Думаешь, легко было их стащить? Но раз ты такая недотепа, придется слюну по щекам размазывать… А луковицы все равно захватим. Мало ли что…
В полночь все собрались в храме, и Эйки впервые увидела жриц-невест близко: под белыми накидками стояли они у алтаря, держа в руках
Грудь теснили рыдания, больно было дышать, в причитаниях жриц слышался шум моря — и горестный птичий крик…
Вернувшись в хапан, Эйки с Дили выбрались на кровлю, завернувшись каждая в свое одеяло, но все равно было холодно, и они прижались друг к другу, как два озябших птенца в гнезде. Звезды мерцали над головой, казалось — протяни руку и дотронешься до любой. Но ярче всех сияло созвездие Крылатой Вестницы Любви, напоминая о доме, Нэкэ и сказанных ею давным-давно словах.
— Дили, у нас растет цветок, который тоже зовется «йалнур», и самые смелые парни перед Йалнановой ночью идут его искать, чтобы подарить той, кого хотят взять в жены…
Дили нахохлилась:
— А нас никто замуж не возьмет, даже если домой вернемся. Мы приносим мужчинам несчастье.
— Почему?
Зажав руками рот и пробормотав по своему обычаю: «Не я это сказала, не я!», — Дили жарко зашептала на ухо подруге:
— Златокудрый спустился к Белоликой и умер! А не спускался б, так и не умер бы!
— Он же воскрес.
Дили убрала ладонь с лица:
— Так он же бог! А человек не воскреснет. Вот мужчины нас и боятся. Так что не видать нам никаких йалнуров. И скоро за нас травница-наставница возьмется. Не вздумай ей про парней брякнуть…
«Травница-наставница» — матушка Ниргисин — была до такой степени пропитана духом трав и целебных зелий, что этот запах заранее возвещал о ее прибытии, оставаясь в помещении и после того,
— Прежде всего, поклонитесь огню и, совершив жертвенное возлияние, попросите помочь, да послушайте внимательно: не затрещит ли? Ежели затрещит — надо остановиться, омыть руки, лицо и начать все сызнова. Ну, а как затрещит опять — лучше и не продолжать вовсе, толку не будет…
Дили зашептала на ухо Эйки:
— Мне рассказывали, у гинкаранцев похожий обычай есть, правда, они не огонь, а лошадь слушают: фыркнет или нет. Если фыркнет — значит, то, что задумано, делать нельзя!
Матушка Ниргисин, прервав свою речь, молча смотрела на них. В отличие от остальных наставниц, чуть что хлеставших учениц по рукам, она и розог-то с собой не носила, но взглядом пробуравила насквозь, и наказание последовало незамедлительно:
— Вы, обе! Останетесь котлы мыть.
В котлах, как оказалось, топили жир для мазей, и с ними пришлось намучиться, а не успели они закончить, как старшие ученицы подкинули им десяток горшков из-под зелий:
— Мойте хорошенько, чтобы запаха не осталось!
Дили приуныла:
— Эдак мы и до ночи не управимся…
— Интересно, кто и с чем к нам еще пожалует, — проворчала Эйки. — Наверное, жрицы-невесты со своими чашами…
— Ты что! — ужаснулась Дили. — Это же священные чаши! К ним никто не должен прикасаться, кроме жриц-невест. На них заклятия!
— Ну… я ведь не знала…
— Вот и не молола бы языком понапрасну!
— Кто бы говорил!
Дили открыла рот, но, подумав, закрыла, а через какое-то время спросила шепотом:
— На твоем амулете… тоже заклятия?
— Нет. Наверное… Я не знаю. Его мне мама дала. Перед тем, как… уйти.
Еще никогда и ни с кем не говорила она о матери. Дили удивленно смотрела на нее:
— Уйти? Куда?
— Не знаю.
Дили округлила глаза:
— Она ушла… Бросила тебя?
— Не бросила. Просто ушла.
— Так вот почему они кормили птиц… Сюда берут только тех, у кого есть отец и мать. А когда решали насчет тебя, священным птицам зерен насыпали и смотрели: будут клевать или нет. Они все склевали, до последнего зернышка.
— Лучше бы не клевали. Тогда бы меня сюда не взяли, и я вернулась бы к отцу.
Дили посмотрела на нее долгим взглядом:
— Ты плакала в храме. А это значит, что жрицы не ошиблись, выбрав тебя.
— Но ты тоже плакала!
— Я… я тогда просто представила, что меня оставили одну в колодце. И вспомнила, как дразнили: «Зубы, как у зайца, зубы, как у зайца…» А ты плакала по-настоящему. Я видела…
Изо дня в день, стоя за длинным столом, на котором были разложены высушенные растения, девочки повторяли нараспев:
— Трава килин отпугивает нечисть. Хатис изгоняет лихорадку и унимает ломоту в костях, нуттук выводит лишаи, улуга исцеляет раны и ожоги…
А матушка Ниргисин, прохаживаясь взад-вперед, наставляла:
— У всех, имеющих корни, — свое предназначение. Красивые созданы радовать взгляд, вся их сила в красоту уходит, в нашем деле они без пользы. Те же, что с виду невзрачны, таят в себе силу великую, только нужно уметь их распознать, а для этого надо видеть руками, слышать сердцем…