Чтение онлайн

— А ну, друг, оторви что-нибудь самое лучшее! — говорит Тургун, передавая мне палочки.

Я ставлю барабан на землю и выбиваю частую дробь.

Ребята слушают, притихли.

— Как-нибудь мы заберемся с барабаном на крышу, — говорит Тургун. — Мусабай будет играть, а вы слушать и радоваться. А сегодня довольно.

— Ха, новая причуда! — говорит Сара Длинная, высунув голову из калитки.

— Теперь у всех ушные перепонки полопаются. От этого озорника никому житья нет, — сердито пищит из своей калитки Сара Короткая.

Дядя

Эгамберды кое-как держался некоторое время, но в конце концов болезнь одолела его, и он слег. Бабушка и особенно дед сильно волновались. А тетка, жена дяди, постоянно печальная, невеселая, копошилась еле-еле — всякая работа валилась у нее из рук.

Дядя то лежит, вытянувшись, то сидит, прислонившись к стене. Иногда, если здоровье чуть улучшится, немного пошутит, посмеется. Он осунулся, побледнел и похудел.

Дед одного за другим приводил табибов-лекарей, молодых и старых. Заставлял дядю принимать всякие лекарства, всевозможные травы. Но все это не помогало.

Я наведываюсь к дяде по нескольку раз в день.

— А, заходи, заходи, племянник, — говорит дядя, подзывая меня к себе.

Иногда я задерживаюсь лишь на минутку, а иногда просиживаю около него часами. Мне нравится беседовать с ним.

— Как раз самая пора ловить перепелок подходит, племянник, — говорит дядя.

Я вижу в его глазах туман печали и страданий, тихонько вздыхают А дядя мечтает:

— Вот поправлюсь я, закатимся мы с тобой в степь. Всех перепелок силками подчистую переловим.

— Вот хорошо бы! — повеселев, подхватываю я. — Поправляйтесь скорее.

Дядя был большим любителем перепелок, очень умело воспитывал их, старательно ухаживал за ними. Постоянно высматривал мокриц, мух, доставал обрезки мяса, пчелиные соты с деткой и много всякой всячины. «Дядя твой — покровитель перепелок!» — тихонько шептали мне ученики и подмастерья.

Раньше, если ему удавалось заполучить нового перепела, он приглашал меня в комнату, таинственным шепотом приказывал закрыть двери, окна. Я тотчас исполнял его волю и тихонько подсаживайся к нему.

— Голос подал, слышишь, племянник? Хорошо, а? Силен перепел! — искренне радовался дядя.

Побрызгав водой крылья перепелу, он бережно прятал птицу в рукав и отправлялся в чайхану. Если же перепел вырывался, пытался бежать, отдавал его мне. Смеялся:

— На, возьми. Это как раз по тебе птица.

Я сильно горевал, замечая, что дяде становится хуже. Высокий, ладный, большеглазый, с широкими сросшимися бровями, красивый, лежит он теперь в постели, пожелтел, осунулся, высох, как спичка. Я сижу рядом, притих, смотрю на него с жалостью. Дядя чуть слышно шепчет, не открывая глаз: «Одолела меня хворь… Одолела…». Чтобы скрыть невольные слезы, я бросаюсь на улицу.

На улице я скоро забываюсь. Неподалеку от нас жил бай, круглый, как шар, тучный человек с белой бородой и с огромным — арба мяса — животом. Вместе с выводком байских ребятишек я вхожу на просторный двор. На внешней и на внутренней половине двора роскошные, крытые железом дома. В комнатах всюду ковры, никелированные кровати,

множество сундуков с разным добром. Меня подвели к какому-то блестящему новому ящику с большущей трубой. Один из мальчишек покрутил ушко сбоку. На ящике быстро-быстро завертелась черная плоская тарелочка, а из трубы вдруг зазвучала музыка, а потом кто-то вроде запел по-русски. Я ни слова не понимаю, но слушаю с интересом и с удивлением. Что за чудо?! Потом спрашиваю тихонько:

— Колдовство, что ли, тут? Как эта штука называется?

Ребята хохочут.

— Это граммофон. В Ташкенте таких вещей нет, отец из Москвы привез недавно, — поблескивая глазами, говорит один мальчишка. — Весь секрет в тарелочках, это они играют. — И тут же останавливает граммофон. — Ну, хватит, в другое время послушаешь.

«Вот бы потрогать его, — думаю я про себя. — И еще послушать бы!..».

Наступили мягкие, сентябрьские дни: пора созревания фруктов, арбузов, дынь. Но мне малодоступно все это. Денег у нас — не густо… Нет денег… Проходя мимо лавок, я лишь издали поглядываю на фрукты.

Отец приезжает редко. Иногда пропадает по полгода. Если появляется, то на несколько дней, и затем снова исчезает надолго. «У нас много долгов…» — чтобы как-то утешить себя, думаю я с горечью.

После школы мы, мальчишки, каждый день шатаемся по улице. Время от времени все увлекаемся какой-нибудь игрой. Я, например, стал мастером игры в ашички. А Ходжи и меня обскакал. По этой части мы с ним в квартале первые. Каждый день после полудня, а по пятницам — и с утра до вечера, у нас только и забот, что ашички, Обыграв всех мальчишек нашего квартала, мы вдвоем отправляемся или к Балянд-мечети или же в квартал литейщиков. Потихоньку перешептываясь, мы и там обыгрываем всех подчистую и внезапно уходим. Мальчишки с криком бегут за нами. Если догонят, начинается драка.

Но мы и в таких случаях не теряемся.

Девушки, ровесницы Каромат, играют у нас во дворе в мяч. Девушки всегда ищут для своих игр место поспокойнее, где нет взрослых джигитов, стариков. А наш двор как раз такой, подходящий для них.

— … четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать…

Играет Саломат — рослая девушка с крепкими руками и с широким открытым лбом, живущая по соседству. Метнув мяч в стену, она быстро поворачивается кругом, ловит отскочивший мяч и тут же снова бросает его.

—.. семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать…

От сильного удара мяч метнулся высоко и улетел в дальний угол двора, угодив в арык. Хозяйка мяча вздыхает, согнутым указательным пальцем смахивает пот со лба и присаживается на край террасы.

Пошумев и поспорив: «Мой черед! Нет, мой!» — девушки продолжают игру.

Большая часть собирающихся у нас девушек живет бедно. Мячи они скатывают из ваты, а чаще — чтоб был легче — из шерсти, а потом туго-натуго обшивают их разноцветным шелком. Если такой мяч шлепнется в арык, он тотчас набухает и тонет в воде. По этой причине девушки играют очень осторожно.