Чтение онлайн

– Может быть, ты больна, – вскидывает голову дочь, мигает длинными темными ресницами, словно намекает: у нас обеих одна судьба.

– Нет. Я абсолютно здорова.

– Конечно же, она здорова, – торопится поддержать ее мать, – поглядите, насколько хорошо она выглядит.

– Это от кварца, – срывается с губ Иоанны, и она прижимает руку к груди, как бы пытаясь сдержать рвущиеся оттуда слова и мелодию песни, – это точно кварц.

– Она получит от нас пожертвование, – улыбается мать Иоанне, – достойное пожертвование ее Основному фонду существования Израиля.

– Нет.

Глаза всех скрещивается в изумлении на ней, даже пустые глаза старухи. Иоанна тут же прикрывает ладонью рот. Выкрик «нет» вырвался из тьмы, таящейся в ней, той странной

тьмы, над которой нет у нее власти, и оттуда всегда непроизвольно вырываются голоса.

– Я не возьму ни гроша, потому что вам не дают возможности репатриироваться в Израиль.

– Но, детка, – явно возмущена слепая старуха.

– Но, детка! – повторяет за ней мать. – Может ли быть такое, чтобы еврей не дал пожертвование стране Израиля?

– Но страна перед вами закрыта, – краснеет Иоанна.

– Так поэтому мы не евреи?

И мать тут же берет чековую книжку Основного фонда, которую Иоанна положила на стол.

– И за меня тоже, – говорит дочь.

– И от моего имени, конечно же, тоже, – присоединяет свой голос слепая старуха.

– От имени всех, – торжественно объявляет мать Марлена Вайс, – я всех вас подписываю, мама.

Иоанна закрывает глаза, ибо какое имеет значение, что мать ничего не производит, но она все же – мать. Нет у Иоанны сил смотреть на три банкноты, которые Марлена Вайс вкладывает между листков чековой книжки, банкноту от каждого члена семьи. После каждого щелчка кошелька матери, Иоанна вздрагивает. Мать протягивает ей чековую книжку с банкнотами, и на губах ее мягкая и печальная улыбка. Иоанна быстро прячет книжку в карман куртки, словно что-то своровала, и вскакивает со стула:

– Извините меня, я тороплюсь. Меня ждут. Извините, – и бежит к двери.

На выходе мать Марлена треплет ей щеки на прощание, глядя на нее из-под тяжелых век. Глаза Иоанны возвращают ей взгляд, полный любви. На лестничной площадке, после того, как дверь захлопнулась, из глаз ее вырываются слезы, текут непроизвольно.

Платка, конечно. У нее нет, и приходится сесть на ступени, у дверей Марлены Вайс, и дать слезам течь по щекам. Она зажимает ладонью рот, но плач вырывается между губ.

– Иоанна, это ты? Наконец!

Саул у входа в дом замер, как ледяной столб. Постукивает ногой об ногу, пар выходит у него изо рта в пустоту коридора. Почти час он стоит здесь и ждет Иоанну. Он бы получил пожертвование у Марлены Вайс в течение десяти минут. Первую четверть часа ожидания он провел в хорошем настроении душа, не чувствовал стужи, входящей через щели в коридор. Ему было о чем подумать. Новую ситуацию надо хорошо обдумать. Все теперь ясно. Иоанна возвестит подразделению и инструкторам об его уходе из Движения. Он больше не член Движения! И что он будет делать?.. Он просто не в силах серьезно подумать о новом своем положении. Чувство свободы кружит ему голову. До сих пор он все время зависел от решений подразделения и товарищей, теперь это кончилось, и он может делать все, что ему заблагорассудится. Отлично! В таком отличном настроении он глядел, стоя на ступенях дома, на всех проходящих мимо него женщин. Со дня, как он видел Эльзу танцующей голой, не мог смотреть на женщин без того, чтобы не попытаться представить их такими, как их создала природа. Это, в общем, не давало ему покоя, но и очень увлекало. Даже статуи богинь в парках, на площадях, в музеях, притягивали его взгляд. Он подолгу стоял перед статуями женщин, погружаясь в какие-то смутные мечты. В это утро он поглядывал на проходящих мимо женщин с неким высокомерным чувством свободы, возносящим его над ними и их тайнами. Но вдруг ему все надоело. Еще одна девушка проходит, обдавая его запахом своих духов, и он оценивает ее красоты, но видит лишь Иоанну. Ту самую грешную Иоанну, которая дает художнику рисовать себя такой... Рассматривать себя и рассматривать, и еще выставляет себя праведницей: видите ли, только у нее право собирать пожертвования в Основной фонд, а ему – мерзнуть в просквоженных стужей коридорах. Он видит себя сидящим перед товарищами

и инструкторами, и объясняющим причины своего ухода из Движения. А она... она сидит среди них, сама наивность и святость на ее лице, обычное для него выражение. Так вот, оставляет его одного в беде. Надоело ему. Ах, до чего все надоело, весь мир фальшив так же, как Иоанна фальшива, и вовсе не такая, какой он всегда себе ее представлял. Что она так долго делает у этой Марлены Вайс? Конечно же, пересказывает ей все сочинения Герцля, ибо все, что она читает, тут же запоминает наизусть. Он все время поглядывает на часы: сил нет – столько ее ждать. Он ей выскажет всю правду! И вдруг придушенный голос доходит до его ушей.

– Иоанна! Иоанна!

Она стоит перед ним, слезы текут у нее из глаз, и она отирает их рукавом.

– Иоанна, что случилось? Тебя оскорбили?

Она отрицательно качает головой. Опускается на ступени и охватывает ладонями лицо.

– Иоанна, что с тобой случилось? – он садится рядом и обнимает ее за плечи, вытаскивает из кармана платок, прикладывает к ее лицу и отирает слезы. – Они не дали тебе никакого пожертвования, и это тебя задело? Чего тебе плакать из-за того, что не дают? Многие евреи не дают. Не всем нравится Израиль. Ты должна к этому привыкнуть.

– Им нравится Израиль...

– Так, что же? Не было них денег в доме?

– Они дали.

– Так чего же ты плачешь?

– Потому что дали.

Саул снимает руку с ее плеча. Что делать с ней, как унять плач? Тело ее дрожит от усилия взять себя в руки, унять волнение, лицо в ладонях, на опущенной голове – берет. Странное чувство в душе Саула, потому что Иоанна ведет себя странно. Все у нее не так, как у других девушек. Он снова кладет руку ей на плечи, касаясь ее как чего-то хрупкого, сделанного из стекла. Чувство это, тонкое-тонкое словно звенит в его сердце, словно он хочет на коленях коснуться ее только кончиками пальцев, чувствуя, насколько его руки шершавы. И неожиданно, неосознанно, касается губами ее волос, легким, подобно дуновению ветра прикосновением, и тут же отстраняется, испугавшись этого движения сердца.

– Это все было неправильно.

– Что? – бормочет Саул, уже жалея о своем шальном поцелуе.

– Неправильно было брать у них деньги.

– О чем ты говоришь, Иоанна.

– Я не должна брать у них деньги. Трое женщин, которые должны репатриироваться в Израиль, обязаны туда уехать, Саул, но им не дают это сделать.

– Почему?

– Бабка слепа. Внучка ее не совсем здорова, а у матери ее, Марлены Вайс, нет производственной профессии! Она всего лишь кассирша у Вертхайма.

– Что ты им сказала?

Иоанна смотрит на окна третьего этажа квартиры Марлены Вайс.

– Что я могла сказать им, Саул? – шепчет Иоанна, словно боится, что мать Марлена услышит ее слова. – Что, если они такие больные и без профессий.

– Ты могла им сказать, могла! Жаль, что я там не был. Я бы сказал им со всей ясностью: кассирша принадлежит к рабочему классу. Служащие тоже принадлежат к эксплуатируемым пролетариям, и всем им следует бороться за свои права и добиться признания классовой принадлежности. И место кассирши – среди них!

– И тогда ей дадут возможность репатриироваться в Израиль?

– Причем тут Израиль? Я не говорил об этой стране, а о классовой борьбе. В Израиль, конечно же, ей не дадут репатриироваться, если она не принесет никакой пользы.

– Так зачем же мы идем к ней просить ее деньги?

– Для строительства Израиля, самой собой понятно.

– Так для кого строят эту страну?

– Для евреев.

– А они что, не евреи? Больные, старики, служащие – не евреи?

– Ну, не волнуйся так, Иоанна. И моим родителям нечего теперь делать в Израиле, как и здесь делать нечего. Что ни будут делать, больные, старые, и просто торговцы. Первым делом репатриироваться должны молодые и сильные, и построить страну для стариков, больных, служащих, купцов, в общем, для всех, кто не приносит пользу. Будет построена страна, все туда репатриируются. Все, кто захочет. Ясно?