Чтение онлайн

Где-то в глубине корабля включился компрессор, и его гул слился с тихими всплесками аэраторов, которыми служили баки с рыбой, и несмолкающим шипенем вентиляторов. Сандос не шевелился.

— Последнее, что сказала моя подружка, когда мы расставались: «Безнравственно желать смерти людям, чье единственное преступление — то, что они родились, когда нас и так слишком много».

Какое-то время Джозеба пытался вспомнить ее лицо, гадая, как она выглядит сейчас — женщина, которой уже под пятьдесят, учитывая релятивистский эффект.

— Хотя больше мы не встречались, именно она

открыла мне глаза. Это произошло не сразу, но в конце концов я стал искать доводы, желая поверить, что люди — это больше, чем бактерии. Один из моих профессоров был иезуит.

— И сейчас вы направляетесь в мир, где разумный вид не загубил окружающую среду. Чтобы увидеть, чего это им стоило?

— Расплата за мои грехи, я полагаю.

Джозеба встал и направился к мостику, откуда он мог — через смотровое окно — видеть холодные звезды и непроглядный мрак.

— Иногда я думаю о девушке, на которой не женился. — Он оглянулся на Сандоса, но не увидел отклика. — Где-то я вычитал занятное предложение. Нации, наиболее усердствующие в загрязнении планеты и обладающие самыми разрушительными арсеналами, должны управляться молодыми женщинами, у которых есть маленькие дети. Такие матери более чем кто-либо, будут заботиться о будущем, а кроме того, они каждый день сталкиваются с проявлениями грубой человеческой натуры. Это дает им особое понимание.

Тут Джозеба встал, зевая и потягиваясь, и, обогнув перегородку, исчез в коридоре, ведущем в его каюту, уже оттуда крикнув: «Спокойной ночи». А Эмилио Сандос еще долго сидел один в общей комнате, но затем тоже отправился в постель.

— Я не спорю. Но не понимаю, — говорил Джон Кандотти отцу Генералу за несколько месяцев до отлета миссии. — Все остальные тут — ученые, каждый в своей сфере. А я больше специализируюсь по венчаниям и крещениям. Похороны. Школьные игры? Поручительство за парней? — Вопросительная интонация приглашала отца Генерала к диалогу, но Винченцо Джулиани просто смотрел на него, а молчание собеседника обычно понуждало Джона говорить больше и быстрее. — Написание церковных бюллетеней? Примирение руководителя хора и литургиста? Все это вряд ли подходит, верно? Разве что похороны… — Джон прокашлялся. — Послушайте, не то чтобы я не хочу лететь, но я знаю людей, которые отдали бы полжизни, лишь бы оказаться в этой миссии, и не понимаю, почему вы отправляете меня.

Отец Генерал отвел взгляд от лица Джона и уставился на оливковые деревья и каменные холмы, окружавшие приют. Спустя какое-то время он, словно забыв о Кандотти, направился к двери. Затем вдруг остановился и повернулся к молодому священнику.

— Требуется человек, который умеет прощать, — сказал он.

«Выходит, — думал теперь Джон, — простить Дэнни Железного Коня — это моя работа».

Прежде, в Чикаго, Джон Кандотти славился своей терпимостью на исповеди — он был из тех священников, которые не вынуждают кающегося чувствовать себя нашкодившим ребенком. «Мы все вляпываемся», — напоминал он людям. Многое из того, в чем ему исповедовались, проистекало от недомыслия, от безразличия к другим. Или причина была в идолопоклонстве — когда за Бога принимали деньги, власть, успех или секс.

Джон по своему опыту знал, как легко вляпаться во что-то, о чем потом будешь жалеть, — обманывая себя, что сможешь справиться с потенциально опасной ситуацией и не окажешься по колени в дерьме. Он помогал людям разобраться с тем, что они натворили и почему, дабы они смогли исправить ситуацию — в буквальном смысле извлечь хорошее из плохого.

Но Дэниел Железный Конь не просто напортачил. Это не было ни ошибкой, ни даже самообманом. Это было намеренным, сознательным участием в незаконном, неэтичном и аморальном деле. Пришедшее вскоре понимание, что тут наверняка замешаны Винченцо Джулиани и Геласиус III, лишь усилило гнев Джона, но эти двое находились слишком далеко, чтобы с них спросить. А Дэнни Железный Конь обретался тут — каждый день, каждую ночь, — и его молчание подтверждало оценку Джона: высокомерный человек, испорченный честолюбием.

Впервые в жизни месса перестала помогать Джону. Он всегда считал, что отправление обряда причастия — это момент обновления и приобщения, особенно для людей, вверивших свои жизни Богу. Сейчас, на «Джордано Бруно», месса стала каждодневным напоминанием о разделенности и враждебности: даже само слово «причащение» казалось насмешкой.

Джону отчаянно хотелось переговорить с Эмилио, но Сандос обращался с ним так же, как со всеми членами экипажа: с отстраненной, замороженной вежливостью. «Я дал слово, что не стану препятствовать планам Карло», — вот все, что он отвечал.

Политикой Джозебы Уризарбаррены стало строгое невмешательство — он оставался в своей каюте как можно дольше, унося туда еду и вынося посуду, а входил и выходил без всякой системы, чтобы избегать остальных, как иезуитов, так и мирян. «Трудно представить, чем это можно оправдать, — признал Джозеба, когда однажды ночью Джон припер баска к стене, перехватив в коридоре. — Помнишь имя пирата, который доставил Франциска Ксавьера в Японию? Аван о Ладрао — Аван Вор. Я думаю, что Бог использует те инструменты, которые у Него в наличии, даже покореженные или сломанные».

Джон не успокаивался, и Джозеба посоветовал: «Поговори с Шоном». Но когда Джон напрямик попросил ирландца дать хоть какие-то ориентиры, тот раздражен но отрезал: «Не лезь не в свое дело». Для Шона, понял Джон, эта тема теперь под тайной исповеди.

Никогда не отступая в драке, Джон в конце концов решил обратиться к самому Железному Коню. «Мои грехи — это моя забота, приятель, — бесстрастно сказал ему Дэнни. — Факты тебе известны — вот и решай. Мошенники ли папа и Генерал? Или ты понимаешь меньше, чем тебе кажется?»

Итак, ему перекрыли путь, а дилемму швырнули обратно в лицо. Но потребность обсудить это делалась все сильней, и Джон подумал об остальных членах команды. Он не мог с уверенностью решить, является ли Нико дебилом, но полагал, что этот гигант с маленькой головой вряд ли разбирается в вопросах этики.

Карло Джулиан и любил цитировать Марка Аврелия, но куда больше напоминал Джону другого цезаря, Калигулу: вкрадчивая вычурность и самообман, — этот человек был чрезвычайно опасен.

Оставался Жирный Франц.