Чтение онлайн

Особенно хорошо профессор чувствовал себя по ночам. Работа прекращалась, по крайней мере основная, он дремал, поглядывал на звезды и радовался жизни. Радовался плодам - ведь их так много, все они такие крепкие. Он радовался воде, теплу, жизненной гармонии. Летними ночами он ощущал ее с особой силой.

К концу августа ему вдруг пришло в голову, что он уже не воспринимает свое состояние как временное, как диковинный эксперимент. Он начал вживаться в свое новое обличье, привыкать к тому, что он - дерево. И это немного страшило.

Впрочем, у него

не оставалось времени для подобных мыслей; он был загружен работой. Он беспокоился обо всех яблоках, и эта его забота представлялась мне и смешной, и удивительной, и трогательной одновременно. Мне почему-то его беспокойство напоминало обезьянью любовь.

Общения с людьми профессор не искал, он и теперь в нем не нуждался. Он делил людей на две категории: тех, кого он любил, и тех, к кому не испытывал симпатии. К первым он относил экономку: она поливала его водой. Он даже удивлялся, почему прежде ее недолюбливал.

К тем, кого он не любил, принадлежали люди, доставлявшие ему беспокойство. Ему не нравились шумные деревенские жители, мешали девушки и парни, приходившие в сад на свидания. Он был настолько поглощен своими яблоками, что сердился, когда его отвлекали.

Сбор урожая профессор Кесслер воспринял как праздник. Придирчиво наблюдая за тем, как экономка и ее родственники срывали плоды, он досадовал, что не может дать им совет, какие из них нужно рвать в первую очередь. Он сердился на людей, которые порой не могли удержать яблоко в руках. "Я целыми месяцами тут тружусь, а вы разбрасываете их!" - готов был он закричать. А когда племянница экономки лестницей сломала ветку, он подумал: "Экая бестолковая девица!".

Но в целом сбор урожая пришелся профессору по душе, он напомнил ему самые приятные дни в лаборатории, когда длительный эксперимент, отнявший столько сил, близился к концу.

Но вот урожай собран, и профессор загрустил. Ему стало тоскливо. Он вспомнил чудесные, крепкие яблоки, особенно то, маленькое, что висело на самом верху и у которого была сломана ножка. Он думал об этом золотистом ярком яблоке с болью. Что-то с ним стало?

Его руки-ветки теперь были не только свободны от груза, но и пусты. Он чувствовал себя опустошенным, ненужным.

– Зачем все это?
– мысленно вопрошал он, потрясая на ветру голыми ветвями. Впервые после долгих трудовых дней, забот и непрерывного напряжения профессор почувствовал всю нелепость и странность своего положения.

...Вот тогда-то, в ту беззвездную ночь, стоя в одиночестве, в темноте на холодном осеннем дожде, профессору Кесслеру больше всего на свете захотелось вновь стать человеком.

Но самое худшее было впереди.

9

Минуты восхищения своим новым состоянием, упоения работой, целью которой было вырастить вкусные, здоровые яблоки и сберечь их до сбора урожая, сменились меланхолией. Делать было нечего, трудно было строить какие-то планы.

Особенно плохо ему пришлось, когда начали опадать листья. В институте в это время шли занятия, и профессор с грустью предавался воспоминаниям, тоскливо наблюдая, как

золотисто-медные листья, кружась, ложатся на землю. Он вспоминал студентов, которым должен был читать лекции. Думал о том, какое впечатление произвело бы на них, узнай они, что стало с их профессором, где он теперь живет.

Живет? Он твердо знал, что живет, ибо сохранил все признаки жизни. В эти долгие промозглые дни и беспокойные ночи он столько всего передумал о жизни, как никогда прежде. Он никак не мог избавиться от странного, я бы сказал, парадоксального, ощущения, что, только перестав быть человеком, он стал им.

10

Однажды после полудня Кесслер заметил приближающуюся к нему экономку, в руках у которой были лестница и пила. Он хотел закричать, но вместо этого немо продолжал стоять, бессильно шевеля голыми ветвями.

Ему пришла в голову мысль, что экономка намерена срубить яблоню. В первую минуту он даже почувствовал облегчение и благодарность: он уже был сыт по горло своим нынешним существованием и полагал, что, даже умирая, человек не испытывает такой тоски, как он теперь. Бесконечной ноющей тоски холодных осенних ночей. Потом, поразмыслив, он сообразил, что экономка одна не в состоянии повалить огромное дерево, тем более небольшой пилкой. Судя по всему, она намеревалась обрезать ветки.

Было не очень больно, когда тупой пилой она стала обрезать куски его тела. Как он утверждал, вырвать зуб намного больнее. Летом, когда экономка поила его водой, он буквально благоговел перед ней. Так относится ребенок к своей доброй нянюшке. И теперь он не сомневался, что она не станет его обижать. Экономка и впрямь удалила только сухие ветки.

Профессор раздумывал, как бы дать ей знать о себе, но не находил способа. Всем своим видом он пытался изобразить благодарность, стремясь быть самым отзывчивым деревом на свете. Но он понимал, что экономка не может этого видеть.

Обрезав ветви на яблоне, она перешла к другим деревьям. Ей и в голову не пришло, что только что она осторожно обходилась с тем самым странным молодым человеком, которого поручила ее заботам его двоюродная бабушка.

Профессор Кесслер был бы благодарен любому, кто помог бы ему немного развеяться. Он был бы счастлив, если бы в сад вновь стали приходить на свидание влюбленные парочки. Но осень выдалась очень холодной. "Хоть бы экономка принесла мне какую-нибудь книжку", - с раздражением подумал он. Но тут же иронически улыбнулся, представив себе всю несуразность такого желания. Читающее дерево. Что за чушь!

Чем дальше, тем скучнее ему становилось. Он выискивал любой способ, пытаясь отвлечься от тоскливых мыслей, и мог часами наблюдать за тем, как дрожат на ветру его голые ветки.

11

В начале декабря в саду появились незнакомые люди. По выражению их лиц и поведению профессор Кесслер догадался, кто они. Детективы.

Экономка отперла им пустующую дачу. Они пробыли там несколько часов, затем внимательно осмотрели сад. С ними была собака, которая бегала по саду и все обнюхивала.