Дерево игры

Читая прозу Юлии Комаровой, я всегда жду момента, когда сквозь наносную мишуру времени и обстоятельств, во многом определяющих любую человеческую жизнь, вдруг проступит спокойный, строгий и прекрасный взгляд классической традиции, и рассказанная мне история, оставаясь вполне реальной, обретёт иное измерение, измерение мифа. Олег Воробьёв, поэт.

Детство – это другой мир. Это время, когда времени не существует, когда теряешься во времени. Растворяешься. Ты как бы вне его жестких рамок – вне суеты и обязаловки серьезной жизни. Зависаешь и паришь… Чаще всего это летом, на море – вот

ты лежишь, лежишь на волнах, и вот уже сто лет прошло, или минута – ты не понимаешь, но солнце уже садится, окрашивает бирюзовую воду в фиолетовые цвета.

Или притаился в палатке где-нибудь в горах, ночью, и слушаешь лесные шорохи, не можешь заснуть и понимаешь, что там сейчас что-то важное происходит, идет какая-то удивительная жизнь, за этим тонким брезентом, но выйти боишься, потому что – а если это злые эльфы, и они утащат тебя к себе, а вместо тебя подкинут родителям своего прожорливого ребенка?

В пионерском лагере просыпаешься среди ночи – тебя намазали мятной зубной пастой, и она холодит щеку. Идешь отмываться на улицу к кранам, запрокидываешь голову, а там – звезды. Целая куча. И вспоминаешь, что из них можно составить картинки, и вот уже там у тебя и львы мчатся по небу за антилопами, и жар-птицы взлетают, роняя перо… И паришь с ними, пока холод не приведет в чувство.

А еще часто такое было в троллейбусе, если едешь вечером в пустом и тихом. Смотришь за окно в мелькание огоньков-домов-машин, смотришь и понимаешь, что ты один на свете – наблюдатель… И пропускаешь свою остановку.

Я бы назвала это состояние по аналогии с невесомостью – невременность. Есть слово "безвременье", но оно о другом.

Я потерялась во времени.

Мне страшно не хотелось взрослеть. Наверное, и мужа я выбирала себе не для взрослых дел, а чтобы он меня понянчил. Он старше меня на 20 лет. Когда тебе самой 20, это много. Зато потом, с годами, грани стираются, время не имеет такого значения. А вот болезни – имеют. И нянчить приходится его. А я не готова.

Но вот пришлось: самой идти на рынок, самой нести продукты домой – я так и не выучилась водить машину. Мне всегда нравилось ездить на рынок с мужем – идти с ним по длинным разноцветным рядам с овощами, фруктами, зеленью в облаках сменяющихся ароматов и просто быть рядом, когда он торговался с продавцами весело и успешно. Муж располагал их к себе – он умел сказать вовремя доброе слово, назвать по имени тех, кого встречал уже второй раз, а у тех, с кем общался дольше, интересовался семейными делами, расспрашивал про детей. И не стеснялся громко, хорошо поставленным баритоном расхваливать товар. Обычно за нами тут же выстраивалась очередь. Муж никогда не проверял сдачу, но его никогда не обманывали, не обвешивали и не надували. В отличие от меня.

Если я ходила на рынок без него, каждый из продавцов считал своим долгом смухлевать – видимо, я располагала к обману. У меня на лбу было написано: добро пожаловать в страну наивных девочек, которые не умеют быстро в уме считать и не дружат с цифрами. Хотя я уже давным-давно не девочка.

Я не стала набирать много – не дотащу. Взяла по паре огурцов-помидоров, по пучку зелени, домашнего адыгейского сыру и свежей султанки. Хотела взять мидий, но свежих не было, а мороженые я не люблю.

Я накрывала на стол с удовольствием. Я люблю готовить – вот насколько не люблю покупать продукты, настолько люблю готовить. Мы обычно обсуждали меню с мужем – он у меня гурман. Поэтому я представила, что он сидит рядом и одобряет или нет мой выбор. Постаралась собрать всё, что он любит: канапе с икрой и лимончиком, овощи натуральные (никаких размякших салатов), соусы к овощам отдельно, сочные отбивные, пышное пюре (взбивать с маслом, потом добавить подогретого молока и довести миксером). Кутью же ещё. Он терпеть не мог курагу, поэтому

с изюмом. Пирожки. Пирожки он любил, но особенно – рулеты с маком. Мака я не жалела, весь смысл в этом: мака должно быть много (хорошо проварен, растёрт с сахаром). И ватрушки…

Ненавижу. Ненавижу их всех. Мы были женаты 18 лет, и все эти годы они мне улыбались, они принимали мои подарки. Улыбались и мило беседовали. А теперь приехали, нажрались и не нашли ничего лучше, чем высказать, какой я была плохой – лишила их внимания отца и деда, заграбастала его квартиру и машину. А то, что я три года за ним ухаживала лежачим, а то, что я окружила его вниманием и теплом, когда он стал невыносим, раздражителен, навязчив? А то, что я его утешала, когда он ныл и жаловался? И – я любила его. Люблю.

Странный сегодня воздух. После вчерашнего грибного дождя и радуги он неправдоподобно синий и чистый, будто окошко тщательно промыла аккуратная хозяйка – так, чтобы ни капли "химии" не осталось. И запахло землёй, травой и морем, жарким солнцем и крепким ветром. Запахло наступающим летом. Камни сразу нагрелись, но ещё не раскалились, на них стало уютно сидеть. Сидеть и дышать, и смотреть, и – глупо, но мечтать о том, что всё будет хорошо.

Мы почти заснули. Летняя ночь в деревне – душная, комариная. Дети на полатях, а я внизу на диванчике. И тут за окном небо полыхнуло. «Салют!» – подумала я по старой городской привычке.

– Костер! – закричали дети.

Это пожар. Наш угрюмый сосед Николай, бывший «афганец» – любитель выпить и смотреть на огонь в печке – живет бобылем, никогда не закрывает заслонкой устье. Сидит и медитирует часами, пока не заснет. Как ни выглянешь вечером во двор, видишь огонь в его окне – печка как раз напротив. Горящая головешка упала прямо на деревянный пол. Хорошо, что огонь Николая разбудил, а то сгорел бы вместе с домом. Он успел выпрыгнуть, да еще и выбросил баллон с газом – раскаленный, схватил голыми руками. Потом лечили ожог, долго не мог работать на тракторе. Кожа ладоней припеклась и осталась на баллоне. Но он сначала не почувствовал, принимал ведра и плескал воду на горящие стены, матерился.

Деревянные дома горят так красиво, что оторваться невозможно – страшно и красиво, будто живое яростное чудище высвободилось из деревянных оков, исходит жаром, выплевывает огонь. Я стояла на пороге, обхватив округлившийся живот, и не могла заставить себя отвести взгляд. Дети прыгали вокруг и что-то кричали. Старшая дочка, девятилетка, самая разумная из всех нас, побежала в монастырь попросить, чтоб матушки помолились. А я все смотрела, как долгие красно-желтые языки огня, повинуясь ветру, пытаются лизнуть нашу ограду. Мне казалось, что сопротивление бесполезно. Это стихия. Огненный шторм. Горячие волны жара захлестывают, перетекают все дальше, закручивают в свой водоворот. Нельзя сопротивляться. Нет смысла.

Соседка Валентина твердо взяла меня за руку и отвела в сторону. Детям велела не путаться под ногами. Я схватила мальчишек и держу крепко, боюсь выпустить. Хотя куда они пойдут? Там пекло.

– Да, пожарную машину. Мы из пруда берем воду, но это зазря. Ветер в сторону соседнего дома. Того, где с ребёнками городская живет. Да отступись. Давай сюда, – говорит кому-то в телефонную трубку.

Валентина – мэр нашего села. Я слышу, как она командует, строит цепочку из людей с ведрами – от пруда сюда. И ясно понимаю, что огонь победил – вода не останавливает пламя, жар такой, что вода высыхает тут же, чуть не на лету. Пар и дым только портят зрелище, но ничуть не уменьшают пламя. А ветер упорно направляет огонь на наш маленький домик. Его нам одолжил монастырь – пожить, пока мы строим свой рядом. Сгорит и он.