Деньги
Шрифт:
Она вышла за решётку сада на улицу и машинально пошла по дороге, сторонясь от ослов, мерной рысцой бежавших под грузом каких-то жирных англичан. На углу, у маленького переулка, подымавшегося в гору, она остановилась.
«Куда пойти? — подумала она. — К кому?»
Она вспомнила, что Алексей Иванович говорил о «Калипсо». Она пошла к этой гостинице, поместившейся у самого моря на обрыве. Лакей во фраке долго и внимательно слушал её описание и наконец сказал:
— Очень возможно, что есть такой господин, — но почему он русский? Если это он, то он действительно
Алексей Иванович радостно изумился при виде Тотти; он даже растерялся в первую минуту и, спросив, «чем обязан», расположился говорить с ней в прихожей. Но потом спохватился и пригласил в свою комнату. Только тут он заметил, как она была взволнована.
— Вас обидели? — спросил он, сжимая маленькие кулачки. — Изложите, пожалуйста, все обстоятельства.
Она стала рассказывать в общих чертах, что случилось сегодня.
— A-а! Вот как! — говорил он, слушая её. — Так и знал, так и ожидал. Конечно! Ха!
Когда она дошла до последней сцены в саду, он вдруг прыснул со смеха.
— Да, помню: юнец, с видом Горгоны прошёл тогда мимо нас. Влюбился? Гм! Что ж мудрёного? Возможно.
Она кончила и спросила его совета.
— Совета? — переспросил он. — Какого же совета? Уезжайте, уезжайте скорей. Хотите в Россию — так в Россию. Кошелёк мой тощ, но на двоих хватит, даже на первый класс. Место найти в Москве можно. Я найду вам.
Он встал и заходил по комнате.
— Ну, конечно, найду, — подтвердил он сам себя. — И вы расплатитесь с ними. Наконец, заплатите сейчас. Настолько-то хватит. Отдайте, отдайте им сейчас всё.
— Но зачем же я буду вам должна? — спросила она смущённо.
— А, Боже мой! Не всё ли равно, кому вы будете должны? Почему же я хуже грека, торгующего маслинами или пшеницей… чем он там торгует? Ну, будете должны… Отдадите, когда можете… Ведь не возьму же я с вас, чёрт возьми, векселя? Только того не доставало. Наконец я дал слово милому и почтенному архитектору, что в случае нужды помогу вам. Я не знаю, почему он там хлопочет о вас, но я дал слово и сдержу его. Хотелось бы мне ещё нарвать уши этому гречонку из одесской гимназии, — ну, да не стоит рук марать.
В конце концов они решили так. Она останется пока здесь в гостинице и возьмёт номер; завтра утром они отправятся в Константинополь и на первом же пароходе тронутся в Россию. Тотти взяла маленькую узкую комнату, в одно окно, и послала посыльного за вещами к Петропопуло. В записке она писала, что более не может возвратиться в их дом, просит прислать её чемодан и доверенное лицо, которому она могла бы вручить должные ею деньги.
Не прошло и четверти часа, как явился сам Петропопуло, переваливаясь и отдуваясь. Постучавшись в дверь и получив разрешение войти, он остановился на пороге, широко расставя ноги.
— Беглая! — заговорил он, радостно простирая к ней руки. — Это что же значит? Да как вам не стыдно?
— Вот ваши деньги, — ответила Тотти, показывая на грудку золота, приготовленную на столе, — я заняла, чтобы отдать вам долг.
Петропопуло вошёл, опустился на стул, так что он крякнул под
— Слушайте, мадемуазель, — заговорил он, опираясь обеими руками на палку с костяным набалдашником, изображавшим орла, терзающего куропатку, — из-за каких таких скандалов вы изволили покинуть свой пост? Что-то такое вам наговорила девчонка, а мальчишка растаял, да в любви начал признаваться? Да вы — одну в угол, а другого — за вихор. Разве они могут оскорбить вас? Да что бы они ни говорили, — не всё ли одно? Я запру Ленку на три дня без еды в комнату, а Костьку совсем пускать сюда не буду. И оба они пред вами сегодня извиняться будут.
— Я к вам в дом не вернусь, — твёрдо проговорила Тотти.
— Фу, какая упрямая! Вот заладила! Да ведь у меня ещё другая есть дочь. С той-то вы ведь не ссорились? С женой вы не ссорились? Со мной вы не ссорились? Ну и чего же так кидаться на стены? Хотите прибавки жалованья? Хотите я единовременно вам подарок сделаю?
— Я не вернусь к вам, — повторила она.
— Нет, вернётесь. Я не уйду без вас. Костьку я в Константинополь сейчас спущу. А Ленка на колени станет и просить прощенья будет. Ну, мадемуазель, ну, хорошая, пожалуйста, пойдём домой. Ведь мы, ей Богу, хорошие люди. Что мы вам сделали?
— Довольно того, что вы выдаёте за этого господина вашу дочь, — вспыхнув, заговорила Тотти. — Как вы поощряете её на такой ужасный шаг! Ведь вы знаете, что он был женихом другой девушки и отказался от неё только потому, что вы богаче?
— Ну, что же, — спокойно возразил Петропопуло, — а найдёт он кого богаче меня и от меня откажется. Он человек коммерческий, даром что юрист. Я думаю его в долю взять. С его законами, ах как много барышей можно нажить!
— Ну, и поздравляю вас с барышами, а меня оставьте в покое. Я сказала, что не вернусь к вам, и не вернусь.
— Хоть проститься зайдите к жене, — не отставал он. — Ведь старуха-то ничего вам не сделала? За что же вы ей на голову наплевали. Ай, мадемуазель, нехорошо это, — совсем нехорошо!
«Почему, в самом деле, я не простилась с нею? — подумала Тотти. — Ведь она, конечно, во всём этом не виновата».
— Ну, как же? — спросил грек, помолчав.
— Хорошо, я приду проститься, — сказала она.
— Вот и превосходно. Очень рад.
Он встал и поправил шляпу.
— Может и передумаете к тому времени? — лукаво подмигивая, проговорил он. — А я бы вам приготовил браслетик что ли, чтоб глупость детскую загладить…
— Не надо мне браслетов. Я только проститься зайду. Возьмите же деньги ваши.
— А это уж вы сами старухе отдайте. Я вам не платил и получать не мне.
В дверь раздалось громкое постукиванье, и вслед за тем высунулась голова Алексея Ивановича. Он был растерян и взволнован.
— Виноват, — заговорил он, входя в комнату, — я к вам с нежданной вестью. Мареев умер.
— Какой Мареев?
— Да отец этой барышни, присяжный поверенный…
— Так мы ждём вас! — сказал Петропопуло, приподнял шляпу и вышел.