День Праха
Шрифт:
Ньеман уже видел несколько фотографий Посланников, но эта реальная картина выявляла то, что снимки позволяли только смутно угадывать: их мир был совершенно иным; казалось, он создан из другой материи, наделен другим духом. Даже здешние листья, виноградные лозы и земля выглядели более свежими, более живыми, чем обычно. Даже одежда казалась сшитой из более прочных, более плотных тканей. Даже бороды и волосы выглядели так, словно выросли в другие, стародавние времена.
И тут у него пресеклось дыхание.
Он заметил Ивану, стоявшую на
В обычное время помощница Ньемана щеголяла в крутом прикиде – кожаная куртка, джинсы, берцы, – и стоило ей сменить этот наряд, как было ясно: предстоит какое-то дело. Но костюм анабаптистки шел ей на диво. Это простое и вместе с тем праздничное одеяние подчеркивало ее духовную чистоту, тонкость чувств.
Ньеман привык считать ее раскаявшейся грешницей, из тех, что таинственным образом освобождаются от своего тяжелого прошлого при встрече с Богом. Иване случалось убивать. Случалось сидеть на игле, ширяться до полной одури. У нее был ребенок, она его бросила. Но при всем том она была Марией-Магдалиной, которая только ждала случая, чтобы удостоиться спасения.
И вдруг Ньеману почему-то стало страшно. Что, если эта благостная декорация «под старину» – сплошная ложь, красивый фасад, за которым кроются смертоносные замыслы или жуткие тайны? Если с Иваной случится несчастье, он себе этого не простит.
Ньеман вздрогнул, у него снова стало тяжело на душе. Как будто все его нейроны вдруг получили сплошной отрицательный заряд.
– Поехали! – буркнул он. – Вы что, ночевать здесь собрались?
8
Сезонники покидали виноградник первыми, дружно садясь в открытые грузовики. Их хозяева шли следом, они ехали в последних машинах. Услышав сигнал к концу работы, Ивана затаилась между лозами и стала выжидать. Посланники объезжали виноградник на лошадях, но, поскольку уже стемнело, славянке не составило особого труда спрятаться под пышной листвой. Из своего убежища она наблюдала, как ее товарищи поднимаются в грузовики, и это снова напомнило ей о «поездах смерти».
Когда взревели моторы, Ивана подошла к машинам. Теперь свободные места остались только в «скотовозках», предназначенных для Посланников. Она встала под луч фары, делая вид, будто оправляет платье, – типа она только отошла пописать.
– Подождите меня!
Задняя машина притормозила. Ивана подбежала к ней, и ей удалось вскарабкаться в кузов. Сидевшие там люди отодвинулись. Любой физический контакт с «мирскими» был им запрещен. Возможно, они считали их неорганическим материалом, таким же как пластик или кевлар.
Грузовик набрал скорость; все взгляды были устремлены на Ивану, севшую на одну из скамеек. Она извинилась неизвестно перед кем в темноте и поджала под себя ноги, как робкая девочка.
– Не
Ивана обернулась и увидела рядом улыбающееся лицо. Женщине было на вид не больше двадцати лет, она идеально соответствовала критериям Обители: шатенка, светлые брови, бледные, внимательные глаза… Круглое лицо подчеркивало ее молодость.
Ивана наконец перевела дыхание. Она сидела, держа стиснутые руки на коленях, и чувствовала, как навалилась на нее дневная усталость: мышцы ног сводило, пальцы болели, ныли плечи…
– Как ты? Держишься? – участливо спросила соседка, догадавшись о ее изнеможении.
– У меня все тело ломит, – ответила Ивана, – даже не могу сказать, что болит сильнее – руки или ноги…
– Это скоро пройдет, вот увидишь. Но в нынешнем сезоне ты еще не успеешь привыкнуть.
– Да, к сожалению.
Ивану удивил собственный ответ: в эту минуту она говорила искренне.
– Огонек найдется? – спросила женщина, сунув в рот сигарету.
Ивана всегда носила в кармане зажигалку «Zippo», которую ей оставили, поскольку она была механической. Она щелкнула ею и поднесла к лицу соседки.
Зажигалка ярче высветила черты женщины. Брови, выгнутые дугой, словно в каком-то таинственном возмущении или в непомерной гордости, изящный носик и чувственные, великолепного рисунка губы. Типично итальянская красота, хотя каштановые волосы и молочный цвет лица скорее подошли бы датчанке. В общем, сочетание Средиземноморья и Балтики.
– Тебя как зовут?
– Ивана.
Обманывать было бесполезно. По приезде она заполнила карточку, указав свое подлинное имя. Она знала, что Посланники собирали сведения о рабочих для проформы, они относились с полным безразличием к французской администрации и соцсетям, считая их работу пустым времяпрепровождением «мирян».
– А тебя?
– Рашель.
Голос женщины, чистый, слегка насмешливый, напоминал журчание узенького, но непокорного ручейка, струящегося в лесу между камнями и мхами.
– А мне можно свернуть сигаретку?
Ивана уже заметила, что Рашель курит самокрутку. Та порылась в кармане фартука и извлекла оттуда листочек папиросной бумаги и табак-самосад в полотняном мешочке.
– Что это за табак?
– Эльзасский. Его здесь выращивают.
– Правда?
Рашель улыбнулась, словно положила штришок краски на белый лист.
– Мы же тут живем наособицу.
Ивана в несколько секунд свернула самокрутку; табак был светлый, шелковистый, похожий на саму Рашель. Она закурила и несколько минут сидела молча, подставляя лицо ветру.
Это был какой-то особенный миг: она наслаждалась приятной вечерней прохладой, но главное – радовалась своей удаче.
Проникнув в окружение анабаптистов и познакомившись с этой открытой женщиной, что пожирала ее глазами, она сделала гигантский шаг к раскрытию тайны.
– Удивляюсь, как это они тебя наняли всего на несколько дней, – заметила Рашель.