День победы
Шрифт:
– Мы это сделали!
– осклабился Мейсон, мертвой хваткой вцепившийся в баранку и не снимавший ноги с педали газа, утопленной заподлицо с полом кабины.
– Сделали!
– Гони, - кричал сзади Стаут, которого швыряло по всему десантному отсеку, впрочем, довольно тесному, к тому же заваленному всевозможным снаряжением.
– Жми!
"Кобра" перла вперед, сминая заборы, подпрыгивая на ухабах, перепахав по пути чей-то город. Под колеса летела лента разбитого проселка, дизель под бронированным капотом надсадно ревел, таща тяжелый броневик вперед. и никто
Руль вдруг перестал слушаться Малкольма, и неуправляемая "Кобра", скатившись в овраг, начала заваливаться на бок. А внутри уже все горело, кричал Стаут, выл чеченский командир. Малкольм Мейсон, по привычке пристегнувшийся, как только оказался в кабине на водительском месте, беспомощно повис на ремне, оглушенный и испуганный. Он чувствовал, как сзади разгорается пламя, и понимал, что оно скоро доберется до топливных баков, превратив МРАП в крематорий.
– Американец, ты жив?
– прозвучал сдавленный голос Исмаилова.
– Надо выбираться отсюда!
– Помоги ремни расстегнуть!
Чеченец подполз к Мейсону, и, не желая возиться с пряжками, выхватил боевой нож, в два взмаха перерезав широкие ленты ремней безопасности. Малкольм с натугой распахнул дверь, порадовавшись мимоходом, что ее не заклинило, и вывалился наружу, буквально упав на руки собравшимся вокруг горящего броневика людям.
Исмаилов, выбравшийся из МРАПа следом, что-то неразборчиво закричал, вскинув автомат, но был мгновенно скручен и разоружен. Руки его заломили за спину, связав ремнем его же АКМС, и толкнули прочь от бронемашины.
– Тащите эту падаль подальше, - прозвучал голос с командирскими нотками.
– Этот драндулет рванет с минуты на минуту!
Мейсон обмер, поняв, что сказаны эти слова были по-русски. А между тем его уже толкали в ночную тьму, в лес, в этом месте с обеих сторон стискивавший дорогу. Люди, что вели его, довольно грубо подгоняя ударами прикладов в спину, были похожи меж собой. Небритые, на лицах не то грязь, не то маскировочная краска, как у каких-нибудь рейнджеров. На всех потрепанный камуфляж, разгрузочные жилеты, подсумки которых были набиты магазинами, в руках новенькие "калашниковы" разных модификаций, у некоторых еще и с подствольными гранатометами.
– Стоп!
– скомандовал тот же голос.
– Ну-ка, посмотрим, кого мы выловили!
Пленников вытолкнули в центр живого круга, образованного дюжиной вооруженных людей. Малкольм Мейсон впервые видел тех самых русских террористов, что называли сами себя партизанами. Крепкие мужики лет сорока или моложе, спокойные, суровые, во взглядах ожидание... и интерес. Один из них, на вид чуть старше, коренастый, как и остальные, до зубов увешанный оружием, такой же небритый, растолкал своих товарищей, подойдя к американцу и его спутнику.
Под пристальным, пронизывающим взглядом русского Мейсон поежился, а Исмаилов затрясся мелкой дрожью. Сейчас, стоя на коленях, он выглядел как затравленный зверь, боязливо озирался по сторонам, всюду натыкаясь
– Это Исмаилов, их вожак!
– воскликнул кто-то из партизан, указывая на чеченца.
– Большая удача! А точно он?
– Командир русских обернулся к кому-то, произнеся: - Посмотри на своего брата!
Сквозь строй прошла девушка, тоже одетая в камуфляж, правда, безоружная. Ее Мейсон сразу узнал. Снайпер из отряда Исмаилова, якобы переметнувшаяся к русским и убившая при побеге немало боевиков. А еще спасшая от насильников русскую девчонку, с которой вместе и покинула банду.
– Это он, - сухо произнесла чеченка, словно не услышав ничего про "брата", и, развернувшись, ушла, растворяясь во тьме.
– Ну, а ты кто такой?
– русский взглянул на Мейсона, будто не слыша, как скулит от страха чеченский командир, враз утративший свой грозный вид.
– На "духа" не похож вроде.
– Я гражданин Соединенных Штатов, работаю в "Юнайтед Петролеум", служба безопасности! Не убивайте меня, лучше обменяйте на своих пленных, потребуйте выкуп! За меня заплатят, очень хорошо заплатят! У компании много денег, просите, сколько захотите!
Малкольм Мейсон говорил, захлебываясь словами, и понимал, что все тщетно. Те, кто спокойно, с каким-то странным интересом его разглядывали, не убирая рук от оружия, не польстятся на деньги, да и не поверят его испуганному лепету.
– Американец? Один из тех, что разрушили мою страну, убивали моих друзей? Ради чего? Ради нашей нефти, руды, еще чего-то? Неужели какая-то нефть стоит человеческих жизней, тысяч жизней?! Зря ты пришел на мою землю, американец. Зря вы все пришли сюда!
Русский развернулся и направился прочь, но вдруг остановился, и, взглянув на кого-то из своих бойцов, коротко, на выдохе, бросил:
– Расстрелять. Обоих. И уходим отсюда!
Мейсон оцепенел, услышав этот приказ, и в полной неподвижности наблюдал, как двое партизан выступили вперед, вскидывая АК-74. Турпал Исмаилов завизжал, повалился на землю, извиваясь и крича, кажется, он даже плакал, пытаясь не смотреть на русских. Малкольм Мейсон не стал молить о пощаде. Он просто смотрел, как партизаны взводят оружие, неторопливо целятся, а затем ствол одного из "калашниковых" полыхнул пламенем, и что-то ударило американца в грудь, с такой силой, что душу его вырвало из оков плоти и потянуло куда-то в темное ночное небо, бесстрастно мерцавшее бриллиантами высоких северных звезд.
Алексей Басов не сразу разглядел генерала Бражникова среди толпившихся на перроне железнодорожного вокзала Коноши местных. Региональный координатор партизанского движения ничем не выделялся из десятков крестьян, ожидавших прибытия пригородного поезда. Камуфляжный бушлат, разумеется, без знаков различия - в таких ходила полвоина сельских жителей - джинсы и утепленные резиновые сапоги. За плечами - пухлый рюкзак. Разве что выглядел генерал крепче и сильнее запойных мужиков, куривших и глотавших пиво из стеклянных бутылок под пристальными взглядами полицейского патруля.