Чтение онлайн

Но в то же время чувствовал нутром, что это не так.

Палестрина стоял у окна своей библиотеки-кабинета и смотрел на толпы народа, все еще заполнявшего площадь Святого Петра и любующегося архитектурой в последних отблесках дневного света.

Отвернувшись от окна, он окинул взглядом помещение. С credenza на него взирал не мигая мраморный Александр, и Палестрина чуть ли не с тоской ответил на его взгляд.

Затем, повинуясь внезапной перемене настроения, он подошел к столу, сел в кресло и поднял трубку телефона.

Включив защиту линии, он набрал номер и немного подождал, пока автоматический коммутатор в Венеции переадресует звонок на такое же устройство в Милане, откуда вызов уйдет через Гонконг в Пекин.

Щебетание сотового телефона сразу вырвало Чень Иня из чуткого сна. К третьему звонку он уже выбрался из кровати и подошел голышом к столу в своей спальне, находившейся над цветочным магазином.

— Да, — сказал он по-китайски.

— Пришел приказ на доставку в края рыбы и риса, — сказал по-китайски же голос, измененный электроникой до полной неузнаваемости.

— Понятно, — ответил Чень Инь и положил трубку.

Палестрина позволил трубке соскользнуть в гнездо, а потом медленно повернулся вместе с креслом, чтобы в очередной раз посмотреть на мраморного Александра. Выбирая следующее озеро, он воспользовался давним знакомством Пьера Веггена с Янь Е; тот осторожно, исподволь выяснил множество подробностей о повседневной жизни китайского банкира, о его друзьях и родственниках. Плодородный, с мягким климатом, процветающий район, носящий название «край рыбы и риса», находился немного южнее Нанкина, и отравителю Ли Вэню хватило бы нескольких часов, чтобы добраться туда. Озеро называлось Тайху, а город на нем — Уси.

Гарри почувствовал, как «мерседес», отъезжавший от контрольного пункта, с готовностью отозвался на нажатие педали акселератора, и взглянул в зеркало. Позади он увидел свет ртутных ламп, множество красных огоньков тормозивших около поста автомобилей, которые двигались на север, и темные массы армейских грузовиков и бронетранспортеров карабинеров. Этот большой кордон был устроен в двух часах езды к югу от Милана. В отличие от пограничного поста в Кьяссо, где им без слов помахали, разрешая проезд, здесь пришлось остановиться, вооруженные до зубов солдаты подошли к машине с обеих сторон, но в этот момент офицер заметил номерные знаки, что-то крикнул солдатам, указал на священников, сидевших впереди, и жестом дал понять, что дорога открыта.

— Ну ты и умник, — ухмыльнулся Дэнни, когда машину окутала темнота и ее пассажиры вновь почувствовали себя в относительной безопасности.

— Ты о том, что я помахал этому парню в знак благодарности?

— Да, о том, что ты ему помахал. — Дэнни оглянулся на Елену и вновь ухмыльнулся. — А если бы ему это не понравилось и он решил бы выволочь нас наружу? Что тогда?

Гарри взглянул на брата.

— В таком случае ты объяснил бы ему, что происходит и за каким чертом нас несет в Рим. Может, тогда они послали бы с нами полк-другой.

— Гарри, ни один полк не войдет в Ватикан. Ни итальянской армии, ни любой другой.

— Ну да, только ты… и отец Бардони… — задумчиво проговорил Гарри.

Дэнни кивнул.

— Да. Я и отец Бардони.

Палестрина выбрался

из задней двери «мерседеса» в туманную предрассветную тьму. Один из одетых в черные костюмы молодцов Фарела окинул настороженным взглядом пустынную улицу, пересек тротуар и распахнул перед кардиналом дверь старинной церкви. Затем он отступил к машине, и госсекретарь Ватикана вошел внутрь один.

Шаги Палестрины, направлявшегося к алтарю, гулким эхом отдавались под древними сводами. Кардинал перекрестился и преклонил колени рядом с единственным в этот час посетителем церкви — одетой в черное женщиной с четками в руке.

— Святой отец, со времени моей последней исповеди прошло уже много времени, — сказала женщина, даже не взглянув на подошедшего к ней. — Могу я исповедаться вам?

— Конечно.

Палестрина еще раз перекрестился и встал. После чего они с Томасом Добряком направились в полумрак исповедальни.

Роскани спустился по лестнице и вышел на улицу. Его одежда выглядела так, будто ее жевали, лицо покрывала густая щетина, и он страшно устал. Настолько устал, что не мог думать нормально. Но больше, чем усталость, ему мешало думать бешенство, обуявшее его из-за того, что ему все время лгут, причем лгут даже те женщины, которые, по крайней мере с виду, должны были бы являть собой образцы порядочности. Во-первых, мать Фенти, а теперь здесь, в Лугано, скульпторша и художница синьора Вероника Ваккаро, взбалмошная особа средних лет, упорно утверждавшая, что ничего знать не знает о беглецах, и напрочь отказывающаяся замечать его попытки опровергнуть ее версию.

На вертолетную площадку Лугано Роскани отвез старший следователь местной полиции; именно он первым допросил Веронику Ваккаро и теперь представил коллеге из сопредельного государства полный протокол допроса и обыска дома, который провел, не запрашивая ордера. Никаких признаков того, что в доме во время непродолжительного отсутствия синьоры Ваккаро кто-то жил, найти не удалось. Однако соседи сообщили, что накануне днем возле входа в дом непродолжительное время стоял белый микроавтобус с надписью на дверях. Двое мальчишек, вытащившие своих собак погулять во время вчерашнего ночного дождя, сказали, что видели «ба-аль-шущую машину» — «мерседес», гордо поправил приятеля мальчик постарше, — которая стояла перед этим домом, когда они выходили на улицу. Когда же они вернулись, машины уже не было. А синьора Ваккаро обладала несокрушимым алиби, заключавшемся в том, что она вернулась домой лишь за несколько минут до прибытия полиции — после поездки на этюды по Альпам.

Не лучше были успехи Кастеллетти и Скалы, завершивших работу в Белладжио допросом монсеньора Жана Бернара Дальбуа, француза по происхождению, приходского священника церкви Святой Клары, и его причта, священников и мирян. Единственный результат — все наотрез отказались сознаться, что кто-то отвечал на телефонный звонок из Сиены накануне в двадцать минут пятого ночи. Звонок, сделанный с сотового телефона матери Фенти.

Лгут! Все до одного — лгут!

Но почему?!

Этот вопрос сводил Роскани с ума. Любой из них мог загреметь в тюрьму, и надолго. И все же никто не проявил ни малейшей слабины. Кого же или что они защищают?