День денег
Шрифт:
– Глеб.
– Ты же говорил, что он военным летчиком стал и погиб!
– Живой он. Скучная история. Ты думаешь, почему я с матерью в двух комнатках оказался?
– А сколько было? Я, вроде, в школе когда учились, домой к тебе почему-то не заходил. Или не помню. Сколько времени прошло!
Было, рассказал Змей, аж пять комнат: удивительная квартира по тем временам. Но и отец был человек удивительный: мастер-изобретатель, которого так ценили на его заводе, что и целый дом ему отстроить могли, но он предпочитал родовое
Но вот отец умер, Глеб женился, жена его оказалась сквалыжница, потребовала размена квартиры, ссылаясь на будущих детей (справку о беременности предоставила), и в считанные недели обтяпала дельце, и глядь: за стенами вокруг новые люди живут, а у Глеба с женой благоустроенная двухкомнатная квартира в благоустроенном доме.
Мать обиделась глубоко и серьезно. Змей было поскандалил на первых порах, а потом забыл о брате – намертво. Они с матерью даже не упоминают о нем. Слава богу, хоть соседи приличные люди оказались, Лидия Ивановна с сыном за двадцать лет, прошедших с тех пор, вполне сжились, сроднились с ними…
– И он за все эти годы ничем матери не помог? – возмутился Парфен.
– Он даже не появлялся. Ни разу.
– Подлец! Едем к нему!
– Он, может, и не там живет…
– А может – там!
Они поехали, по пути говоря (Парфен с Писателем) о том, что одна из главных национальных проблем современности – истончение, искривление, извращение, прерывание и омертвение родственных связей.
Дать денег в наказание брату-предателю решили две тысячи (оставив по две врагам Парфена и Писателя), а тысячу пока оставить про запас.
По пути они купили портфель-дипломат в магазине «Военные аксессуары»: специальный, металлический, с кодовыми замками и ключами. Подумав, приобрели здесь же наручники. Уложили туда несгораемый сверток, примкнули портфель к руке Змея (так как-то само решилось), ключи от портфеля взял Писатель, а от наручников – Парфен.
– Теперь только вместе с рукой отымут! – похвастался Змей, любуясь блеском наручников и матовостью кейса, выкрашенного в тайный приключенческий темно-серый цвет.
– Ох, не говори ты так! – воскликнул мнительный Писатель.
Змей ухмыльнулся.
Завезло их довольно далеко: в район новостроек по имени Молодежный. Впрочем, давно они стали уже старостройками. Впрочем, они и когда новостройками были, выглядели старообразно, словно облупленные при самом возведении фасады и корявые балконы входили в замысел архитектора.
Дверь долго не открывали.
– Может, он на работе? – с надеждой спросил Змей.
Но нет, вот послышались шаркающие шаги.
Дверь открыл старик с всклокоченными волосами, с седой щетиной на щеках, в стариковских пижамных штанах.
– Скажите, а Глеб… – начал Змей и осекся. – Глеб, ты?
– Я, – ответил старик, и тут друзья увидели, что он совсем не старик, а
Может, просто болеет человек?
– Обувь сымите! – сказал из комнаты брат Глеб.
– Слушайте, не надо! – прошептал Змей. – Давайте не будем! Он, похоже, и так Богом наказан!
– У Бога свое наказание, у нас свое! – горделиво сказал Писатель, чувствуя (по необходимости профессии) ледяной холод справедливой жестокости.
– Суть не в том, – возразил Парфен. – Мы теперь не накажем, а поможем ему. Деньги те же, а смысл иной.
Они вошли.
В квартирке, надо заметить, было чистенько, уютненько, мебелишка полированная, то, се… Телевизор в углу большой. Чувствовался скромный достаток.
– Давненько не виделись, – вяло сказал брат Глеб.
– Да, – сказал Змей.
– Нинка скоро придет. Жена.
– Намек поняли, – среагировал Парфен.
– Да нет, сидите. Только выпивать нельзя. Она зверь в этом смысле.
– А ты вроде выпиваешь? – по-братски откровенно спросил Змей.
– Мне одному можно. Мелкими порциями. А сейчас еще и бронхит, лечусь. На больничном я.
– Работаешь, значит? Где?
– На работе, – сказал брат Глеб.
– Выглядишь ты не очень, – сказал Змей тихо.
– А с чего мне выглядеть? Нинка соки сосет. Она вампир.
– Это в каком смысле?! – осведомился Парфен. – Как в фильме ужасов?
– В фильмах таких ужасов нет. Просто чувствую: сосет. Сглазила меня. Порчу навела. Зелья приворотного дала, чтобы я от нее не сбежал. Наколдовала через бабку, чтоб я к маме не хотел идти, я и не хочу. А так бы я давно, – объяснил он брату.
– Да ты что! – воскликнул Змей. – Это мы все выдумываем себе! У нас элементарная депрессия, – блеснул он эрудицией, – а мы – сглаз, порча!
Брат только махнул рукой.
– Щас прям! Я эту бабку как живую вижу. Иду на работу, работаю, хочу пивка потом выпить, она, бабка: «Ладно». Ну, выпью кружечку. Хочу вторую – не лезет! Прямо мутит, и все тут. И бабка эта перед глазами: «Иди домой! Иди домой!» Так вот и… На работу и домой, вся жизнь. Нет, иногда будто отпускает. Назло этой бабке, когда Нинки нет, беру бутылку водки, выпиваю – и ничего, нормально. Но Нинка потом меня привязывает.
– Это как?
– Ну, веревкой к столу привязывает на выходные дни. В наказание. А сама уходит.
– Веревку же перерезать можно! Или отвязать!
– Перережешь – увидит. А отвязать пробовал. Ходил, по квартире гулял, потом обратно привязался, а Нинка пришла и даже не посмотрела на узел, а сразу по морде мне. Это не колдовство? Насквозь меня видит через бабку свою, ведьма!
Помолчав, он сказал:
– Извините, что не угощаю. Насчет угощенья у нас Нинка распоряжается. Если захочет.