Чтение онлайн

Граждане отдыхающие потянулись за командиром. И без сержанта разгрузили бы. Но раз ему хочется - пусть носит.

Ракитин взялся за корявые, шероховатые ручки, приподнял ящик и снова положил.

– Давай второй!

– Так ведь пятьдесят килограммов, - напомнил Лихачев.
– Как раз норма для рядового и сержантского состава.

– Клади.

– Это я не просто так, с потолка, а по науке, - стал разъяснять Лихачев.
– Если бы ученые рассчитали, что солдат может таскать на своем горбу по сто килограммов,

так неужели ящики делали бы по пятьдесят?

– А что, - ухмыльнулся Опарин, - Лихачев дело говорит.

– Я всегда дело говорю. Только к моему мнению почему-то не всегда прислушиваются.

– Клади, трепло несчастное, - оборвал его Ракитин. У Ракитина еще и голова болела.

– Как прикажете, товарищ сержант, - не стал больше возражать Лихачев и принес еще один ящик.
– Но я с себя ответственность снимаю.

– Клади на плечи, - повернулся Ракитин.

Лихачев положил ящик ему на плечи, поверху осторожно уложил второй. Сержант повел плечами, пристраивая груз поудобней и понес. Кажется, без особого труда.

– Давай и мне парочку, - сказал Опарин.

– При твоих возможностях, Опарин, можно взять три, - посоветовал Лихачев.
– Я однажды видел штангиста, как раз твоей комплекции, так он таскал штангу в двести килограммов и его наградили золотой медалью. Если ты здесь, у нас, хорошо потренируешься, то после войны вполне можешь стать чемпионом.

Спорить с Лихачевым - дело дохлое. Опарин и не стал спорить. Просто сказал: "Клади два!" Достаточно твердо сказал. Лихачев понял, трепаться перестал и положил два.

Подошел Афонин.

– Бери, что ли, три ящика, - предложил Лихачев.
– Есть возможность переплюнуть наших чудо-богатырей.

– Зачем их переплевывать?
– поинтересовался Афонин.

– Чтобы по-ударному! Как Стаханов. Как Кривонос и Паша Ангелина.

– Если не торопиться, тут работы минут на десять, - прикинул Афонин.
– Зачем постромки рвать?

– Действительно, особого смысла постромки рвать нет, - пришлось согласиться Лихачев.
– Бери два. Тоже ударный темп.

– Зачем?
– продолжал добиваться смысла в ударном перетаскивании ящиков Афонин.

– Как, зачем? А романтика трудовых будней?

– На кой она мне, - отказался от романтики трудовых будней Афонин.
– Я и без нее обойдусь.

– Ну, Афонин!
– развел руками Лихачев.
– На тебя не угодишь. Скучный ты человек, Афонин. Ударником быть не хочешь, романтика трудовых будней тебя не интересует... Бери свой ящик и неси!

К Бакурскому Лихачев не приставал. Просто спросил:

– Вам, молодой человек сколько?

– К-клади... парочку, - не захотел отставать от товарищей Бакурский.

Куда было деваться Дрозду. Здесь никому не нужен был его хороший почерк. А ему сто лет не нужны были эти ящики со снарядами. Но пришлось таскать. По два.

* * *

– Порядочек, -

отметил сержант, когда последний ящик лег на невысокий штабелек.

– Маловато привезли, - сказал Афонин. Только сон начал проходить, а они уже кончились. Теперь опять спать хочется.

– Не переживай, - подбодрил его Ракитин.
– Спать не придется.

Ракитину и самому хотелось спать. Прибыли они сюда вечером и копали всю ночь. Уже рассветало, когда закончили земляные работы, и он разрешил солдатам поспать немного. А сам дежурил, наблюдал за степью. Потом оставил Опарина за старшего и отправился с Лихачевым в штаб полка, доложить капитану Крылову, что приказ выполнен, а как быть дальше, непонятно. За сутки Ракитин, может быть, минут двадцать всего и подремал в машине, пока ехали в штаб.

– Почему не придется? Что за кино такое?
– насторожился Опарин.

– Встречаем фрицев.

– Фрицам очухаться и раны зализать не меньше двух дней надо, - рассудил Афонин.
– Не должны они сунуться пока. А завтра мы им ручкой помашем, поедем отсыпаться.

– Ты откуда знаешь, что завтра?
– Ракитин всегда удивлялся оперативности солдатского телеграфа, но сейчас уже отдавало чем-то сверхъестественным.

– Представитель штаба доложил, - объяснил Опарин, и Ракитин подумал, что нет ничего естественней болтающего писаря.
– Сам говорит, слышал, как командир полка по телефону указание получил - продержаться сутки. Завтра вечером подменят. Я думаю - не врет. Ему от этого никакой выгоды.

– Сам слышал, - подтвердил Дрозд.

– Слышал... Ну-ну...
– Ракитин поморщился.
– А раз слышал, что командир полка говорит, помалкивать надо. Понял?

– Понял, - а Дрозд рассчитывал, что его похвалят.
– Я - только своим. Нам-то знать надо, - Дрозд улыбнулся, дал понять, что для своих он - всегда. И всегда можно на него рассчитывать.

К удовольствию Опарина и неожиданно для Дрозда, Ракитин рассердился.

– Ничего ты не понял! За то, что трепло - наряд. За то, что не понял - тоже наряд. Еще раз услышу, что треплешься, выгоню из расчета, к чертовой матери. Может, теперь понял?

– Так точно!
– Дрозд сообразил, что опять промахнулся и надо что-то делать, чтобы командир изменил свое мнение о нем.

Ракитин оглядел расчет: усталые осунувшиеся лица, заношенное грязное обмундирование. Лихачев ходит, костями гремит, одни глаза остались. Опарин злится все время. Даже у этой глыбы нервы расшатались. Афонин дремлет. Есть нечего, он и бережет силы. Бакурский? Бакурского не поймешь. За день не больше десяти слов от него услышишь, и по лицу ничего не угадаешь. Но тоже парню не сладко. Самый раз бы сейчас отойти для отдыха. Подкормить солдат и в баню. Ракитин не помнил, когда в последний раз был в бане. Месяца два тому назад или больше. Вроде бы незадолго перед наступлением.