Шрифт:
Семицветик
Влюбился. Насмерть. Как воробей в стекло саданулся внезапно, и теперь лежу с окровавленным клювиком на подоконнике, даже не понимаю, как это произошло.
Ну, себе-то врать не надо. Все понимаю. Все вижу. Только сказать ничего не могу, как собака Павлова, на лямках подвешенная. Ногами в воздухе перебирает, слюна течет… Опять вру. Могу говорить. Только об этом, к сожалению, говорить и могу. Говорю долго и даже довольно складно… зеркалу в ванной комнате. Оно зыркает на меня моими же злыми глазками и молчит. Молчит как рыба об лед. И правильно делает – бережет свою физиономию. Как там у Есенина? «По-смешному я сердцем влип, я по глупому мыслями занят…»
Господи, тошно-то до чего. А от чего тошно? Сам не пойму. Опять соврал. Сколько
В гостях у него коньяк пьем, какими-то бутербродами закусываем. Она мне:
– Вам салатик передать?
– Не беспокойтесь, у меня есть.
– Сколько можно на «вы», – удивляется муж, – вы знакомы с прошлого века.
– Что ты понимаешь, Юрец, – говорю я ему, – красивую женщину всегда приятно на «вы» называть.
Дискуссия на эту тему за столом завязалась. По поводу того, что у американцев и англичан вообще «вы» нету. Одно тыканье сплошное. Какой-то умник заявил, что, напротив, у них все только выкают друг другу. А «ты» архаическое осталось где-то и звучит, как страшное ругательство. В общем, глупый спор разгорелся. Муж на кухню курить вышел. Я захмелел и сказал ей:
– Светлана Пална, а давайте, действительно, на «ты» перейдем. Чтоб проще было, надо на брудершафт выпить.
Вот, собственно, это и было началом. Бикфордовым шнуром, который целый год полз по подземным переходам женской психики, пока, через двенадцать месяцев, не дотлел до сердца, которое рвануло на куски, и, под обломками которого, я умираю теперь контуженный и окровавленный.
Она кротко потупила ресницы и сказала:
– Ну, я не знаю.
– Ну, значит, это делается так. – Сказал я, налив две рюмки и подав одну ей. Народу за столом было много. На нас особо внимания не обращали. Да мы и не прятались. Завели руки одну за другую, опрокинули коньяк, и… она поставила рюмку и поглядела мне в глаза.
– Нет, так не делается, – улыбнулся я.
– А как делается? – полушепотом она.
– Рюмку ставить не надо. Теперь нужно поцеловаться и сказать «ты».
Мы приблизились друг к другу. Я слегка наклонил голову, и губы наши соприкоснулись. Это не был дружественный поцелуй брудершафта. Слегка пожевывая ее губки, я проник языком в полуоткрытый ротик и встретил ее язык, также охотно отвечающий мне. Длилось это волшебство с пол минуты, не меньше. По-моему даже, сидящий напротив, Юрин младший брат прицокнул и сказал:
– Ну, молодцы.
Мы нехотя оторвались друг от друга. Справедливости ради надо отметить, что брудершафт не помог, и мы еще долго выкали друг другу. Вот и все. И на целый год тишина. Я через день и думать об этом
У меня за этот период женщин с десяток сменилось так как-то перманентно, как сейчас модно говорить. Ни с одной ничего серьезного. Если постель не серьезным чем-то считать. Спал, и разбегались в разные стороны. О любви не говорю, даже ласки в этих женщинах я не встречал. Они выполняли свою работу. Нужен минет, надо делать минет, нужно сверху – так партнер хочет, можно и сверху. Сзади – нет, или, что реже – да. Все это чушь собачья. Обычные человеческие отправления. Ничего более. Да я и не знал тогда, что бывает что-то более. Мне хотелось есть, я заходил в кафешку, хотелось спать, я ложился в кровать, хотелось секса – шел, если были деньги, в массажный кабинет, выбирал сразу двоих девушек (это лучше, чем с одной, причем, не в два, а раз в десять), ну и так далее. Желание существует, чтобы его удовлетворять.
Так прошел год. Чтоб я хоть раз вспомнил о Свете за это время! Несколько раз заходил к Юрию. Раз пили водку. Другой раз – чай. Она промелькнула как-то из-за двери. Сказала, что голова болит, что она не выйдет. Как-то просидела с нами до глубокой ночи. Резались в покер. Ставки были смехотворными. Часов за пять, беспрерывно проигрывая, я умудрился просадить не больше двадцатника. Я вообще не шибко везучий. Да и карты – одно из самых дебильных, после занятия спортом, времяпрепровождений. И все.
Началось все ровно через год после нашего брудершафта. Я пришел домой пьяный, с очередного фуршета в Доме журналистов. Был где-то первый час ночи. Делать было нечего. По телеку ничего путного не шло, и я уже собрался расстилать постель, как вдруг (удивительно пошлый литературный прием, если только дело касается литературы, а не правды жизни) позвонили в дверь. Я вяло открыл. В проеме двери стояла Светлана. Ничего не екнуло в груди у меня. Ничего не шевельнулось. Раз пришла Света, значит что-то нужно Юре.
– Вот, тут супруг просил передать – она протянула здоровенный том «Звезды философии» Павла Таранова.
Юра с неделю донимал меня какими-то справками из жизни сапожника Беме. Зачем-то ему понадобилась информация по Каббале. Поспорил с кем-то, что ли? Я дал ему это несколько бестолковое издание. И он им, похоже, удовлетворился полностью.
Разумеется, я пригласил ее войти. Она согласилась. Во лбу у меня было грамм четыреста водки и пива бутылочка. Этого достаточно, чтобы изображать галантность и мгновенно реагировать на женский пол от 14 до 50 включительно. А передо мной стояла молодая красавица. На кухне я предложил ей на выбор чай, водку, настоянную на лимонных корках, и бутылочку «Бочкарева» из холодильника. К моему удивлению и радости она выбрала второе. Разлил водку в две рюмочки, вполне отдавая себе отчет в том, что могу перебрать, и чокнулся с ней. Закуски в доме не было никакой. Я принялся, было, суетится, мечась по шкафчикам, но на тот момент у меня не было даже корки хлеба. Она сама меня остановила, сказав, что есть совсем не хочет. Я придвинул табурет к ней ближе. Потом еще ближе. Говорили о ее сыне. О том, что ей живется тоскливо, что муж все больше пьет. Я придвинулся совсем вплотную. А что мне еще оставалось? Ночь, алкоголь, я и она – все члены этой формулы в сборе и удивительно согласованы между собой. Мгновенно вспомнил брудершафт. Предложил еще раз пересилить наше выканье. Как в плохом кино. Но что плохо для кино – сказочно для пьяного реалиста.
Господи, как мы целовались в этот раз. Без посторонних глаз, без опаски, что сейчас докурит Юра. Как она обнимала меня, как ее пальцы струились в моих волосах, как судорожно билось в груди ее дыхание. Ничего подобного еще не происходило со мной, хотя я думал, что человек, в этом смысле, вполне искушенный. Нам не хватало воздуха, мы словно пловцы всплывали на поверхность, шепча имена друг друга, чтобы через мгновение погрузиться в абрикосовую мякоть нового поцелуя. Время от времени я пытался пробраться под ее кофточку, но она всякий раз останавливала меня. А я не настаивал, боясь спугнуть это чудо, так нежданно обрушившееся на меня бесконечным, счастливым ливнем. Иногда мы отрывались друг от друга, выпивали по рюмке водки и снова устремлялись друг к другу.