Давайте, девочки
Шрифт:
Подплыли заказанные хозяевами аквалангисты, но не близко. В бинокль внимательно изучили ситуацию и, не прощаясь, отбыли: тут не до подводного плавания, а вытаскивать важных гостей из воды как бы неудобно, если им так нравится…
Здесь она его перебила.
Он этого от нее требовал. Он не верил, что можно внимательно слушать, не перебивая. А живым получается не надиктованное, а только диалог…
– Слушай, а что самое главное, когда пишешь? – спросила
– Смотря что ты пишешь.
– А ты пишешь что?
– Это называется публицистикой. Деловые книги.
– Значит, ты очень умный?
– Умнее всех, – пошутил он. – Но что бы ты ни писал, главное – не мелочиться.
– Это как?
– Писать только о важном. Заставляя себя поднимать планку… Но тут и опасность: если все будет значительным, никто тебе не поверит.
– И тебе верят? – спросила она недоверчиво.
– Чтобы поверили, нужны, казалось бы, несущественные мелочи. Детали. Нужно, чтобы Вася пукнул… Сначала надо расписать все так, чтобы каждый смог увидеть своими глазами – какая изумрудная (на фоне скал в фиолетовой дымке) эта вода, и как она прозрачна, как плавают в ней эти синие баклажаны и багровый кетчуп, как пузырится блевотина вокруг Васиной головы с русыми прядями на воде, и как проносятся тени рыб, вертляво схватывающих даровую закуску… Вот если все это удается изобразить, можно и подняться до обобщений,заметив, скажем, что всего хуже жить в помоях. Да еще и разносить эту нашу совковую привычку по миру…
– Тут можно приписать, как бедный Неня бултыхался в помойке… – оживилась Маленькая. – Или про Архимеда, на которого даже в говне действует выталкивающая сила…
– Правильно. Ты талантливая девушка. Тебе, Малёк, надо самой писать книжки. Жаль, что ты не пишешь… Ты была бы знаменитой, как Франсуаза Саган…
– Зато я записываю твои рассказы. И учусь. А когда научусь, напишу про что-нибудь книжку и стану знаменитой, но не как твоя задрипанная Франсуаза, а как Лен Снегирева.
Она была чудовищно невежественна, хотя и остра на язык, но зато все схватывала на лету и впитывала, как школьная промокашка.
– Слушай, – сказала она, когда они проходили мимо двухэтажного деревянного домика с башенкой, выкрашенного в синий корабельный цвет, – а здесь что, продажные девицы живут?
– Малёк, ты с чего это взял? – спросил он специально в мужском роде.
– Да вот объявление, – озорно засмеявшись, но не смутившись, – «Осторожно, сосульки»
Кустарно модернизированное имя Лен ей не то чтобы не подходило, оно не имело никакого отношения к ее эталонно-белорусскому облику. Мама с папой просто
Хотя и ее полное имя Алена вполне соответствовало ее белорускости,чего она и стеснялась.
Она вообще досадовала на свою спадчыну.
– Слушай, почему такая нелепость? – вопрошала, возмущаясь. – Тут же всего 180 километров от Минска. И все так клево! А дома… Ну что мы там за уроды такие?
Здесь ей нравилось все – и улицы с фонарями, и парки, и дома, и бесчисленные «кафешки», где так вкусно кормят, и вылизанные тротуарчики, и цветы на кованных балкончиках мансард… Смотрела по сторонам, но варежку не разевала, удивляя его своей дотошной наблюдательностью. На кафедральной площади, у солидного памятного камня с надписью: «Вильнюс (1323–1973)», она вдруг засмеялась:
– Какой бред!
Рыжюкас сразу не понял. Камень как камень. Он здесь сто раз проходил.
– 1323 – это год, когда город родился, да? Но разве он умер в 1973 году?
А дома – одни «совковые лохи», как она кривилась, и «говномодники». Дома, в Беларуси, она любила только бабушкину деревню, куда собиралась его непременно свозить…
– Вообще вот что. Я хочу свалить из этой гребаной страны. Как оборвалась твоя Ленка… Потому я и поперлась в Калиниград… Но там еще хуже… А почему ты не рванул за ней, в настоящую загранку?
– Ленка уехала не из этойстраны, – задумчиво сказал он. – Она уехала из огромной страны, где мы тогда жили, хотя тоже гребанойи отделенной от всего мира «железным занавесом». Пускай мы ее и любили, не зная ничего другого… Потом все стало разваливаться… Соседи вокруг сразу перестроились, все бросили и рванули на Запад – как бы вслед за Ленкой. И только мы, в Беларуси, из-за своей несчастной млявостизамешкались и безнадежно застряли в совке.
– Понятно… – протянула она не очень уверенно. – Тогда был железный занавес, из-за него вы ничего не видели и не могли сравнивать… А сейчас? Чего вы там торчите? Вот ты – почему не обрываешься? Хотя бы в Вильнюс…
– Кому я здесь нужен? – мрачно сказал он, вспомнив о школьных друзьях, одной встречи с которыми и ему и им обычно хватало на несколько лет, отчего отношения практически не изменялись, оставаясь дистанционными. – Там-то меня хотя бы знают как писателя и чего-то от меня ждут.