Давайте, девочки
Шрифт:
Работа над киносценариями приучила: если история есть, она может быть рассказана несколькими словами. Если истории нет – словоблудие не спасает. Он перечел все только что написанное, безжалостно чёркая. Переписал набело, снова выправил и переписал. Потом перечитал снова и понял, что он ничего не хочет добавить или изменить.
Однажды что-то подобное он проделал с монографией своего друга профессора экономики Макса. Тот попросил пройтись по тексту на предмет прояснений и сокращений. Самый талантливый в республике политэконом, он вложил в четыреста листов монографии итог размышлений всей жизни. Он
– И это все? – удивленно спросил тот.
– Это все. Извини, но больше здесь, – Рыжюкас показал на объемную рукопись, – нет ничего.
Макс обиделся. Потом прочел эти полторы страницы. Долго молчал, насупившись. Поднял голову обескураженно:
– Неужели у нас за душой и впрямь всего так мало?
Пожалуй, и впрямь было немного, подумал он сейчас. Разве что и набралось, так вот еще – на пару страничек «сиреневого тумана».
Жили, казалось бы, славно. А оглянуться – так ничего и не осталось, кроме, как с глухим упрямством уговаривать себя, что жили все замечательно. Да, мол, и глупо, и наивно, и впотьмах, но ведь и радостно. И нечестно теперь выбрасывать из песни слова. Такое было время.
Хотя, на самом деле, время тут ни при чем…
Люди всегда так жили и сейчас живут. Та же Маленькая – вона бултыхается в своем болотце, в своих «несмешных» терзаниях и проблемах… Возвышенная Любовь, преданность, измена… Человеку, хотя бы в юности, как живительный воздух, необходим сиреневый туман… Ей, что ли, этот опус и посвятить?..
Еще раз просмотрев страницы, Рыжюкас понял, что с его Первой Любовью, по крайней мере, на бумаге, у него покончено. Получилось похоже на прощальный спич. Может быть, завещание?..
Но уж чего человеку совсем не нужно, подумал он, как бы уговаривая себя не вышвырнуть все написанное в корзину, – так это умнеть и взрослеть прежде времени. И раньше поры открывать глаза на прозу жизни,тем более, на ее скучную правду.
Сиреневый туман – далеко не самое худшее из того, что нам было отпущено. С какой бы иронией и как бы скептически мы к нему не относились. И не так уж это мало.
Сложив листки вдвое, чего тоже никогда раньше не делал, он отыскал в ящике стола пожелтевший фирменный конверт Агентства печати Новости, где когда-то работал собкором, и затолкал их в него.
Он и подумать не мог, что это последнее, что он в жизни напишет…
Рыжюкас надел плащ, посмотрел на себя в зеркало, поднял воротник и вышел на улицу.
Моросил дождь.
Хотелось вина и арбузов.
Глава двенадцатая
ВСЕ КАК ВСЕГДА
В кафе мест не было.
Сумасшедший город! В нем стало раз в тридцать больше кафе, баров, ресторанов, а попасть никуда невозможно. Даже в будний день. Непонятно, когда эти люди работают.
Порывшись в кармане и обнаружив монету в два лита, Рыжюкас мелко забарабанил ею по толстому стеклу входной двери. Швейцар, понуро сидевший
В вестибюле прямо перед ним из клубов табачного дыма, перемешанного с густым грохотом оркестра, возник бородатый детина. Круто накренившись на расставленных ногах, он распахнул объятия и пошел на Рыжюкаса, покачивая крыльями, как аэроплан. Было похоже на игру в жмурки. Рыжюкас, поднырнув под крылом, проскочил на лестницу. Мужик спланировал прямо к дверям туалета.
Когда-то это привокзальное кафе было одним из лучших в городе: вокзал – лицо столицы, проектировщики постарались. Но с годами заведеньице сильно зашарпали случайные посетители.
В баре наверху было темно, пахло прокисшим пивом и огурцами. Под потолком торчали светильники, похожие на обрезки трубы от печки-буржуйки. Было так накурено, что казалось, будто свет, пытавшийся из них выбиться, заталкивается обратно плотными клубами дыма.
Народу хватало, но пару свободных мест Рыжюкас все же разглядел. Пробившись к барной стойке, он взобрался на высокий табурет и закурил.
Стойка была устроена буквой П на манер алтаря в костеле святого Павла. Над ней молчаливым и незыблемым протестом против всякого нарушения Запрета возвышалась тучная барменша в красном фартуке и красном же крахмальном чепчике с кружевами. Она была похожа на Золушку. И еще на ксендза перед проповедью.
Сам Запрет состоял из двух частей, симметрично расположенных относительно головы Золушки. «У НАС НЕ КУРЯТ» – трогательно и с налетом мечтательности повествовала его левая часть. Правая сторона была категоричнее и строже: «РАСПИВАТЬ КРЕПКИЕ СПИРТНЫЕ НАПИТКИ СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ».
«Это мы проходили, – отметил Рыжюкас. – Еще при социализме».
– Будьте так любезны… – сказал он, привычно поднажав на «так».
Золушка стала само ожидание. Само внимание исходило из ее круглых глаз. И сам лучистый свет.
– …так любезны, – на всякий случай повторил Рыжюкас, – полный фужер виски. «Блэк Лейбл». И одну конфетку.
Золушка понимающе кивнула.
Внизу, прямо у ног Рыжюкаса, было окно на перрон.
На перроне стоял проходящий поезд. Пассажиры суетились и бегали за стеклом, как в немом кино. Вагоны были видны только наполовину: дальше их обрезала кромка окна. Промчались два носильщика, они толкали невидимые тележки. Следом пронесся, как на мотоцикле, мужчина, прижимая к животу охапку бутылок.
Поезд за окном тронулся. Нет, это скорее бар тронулся и поплыл мимо провожающих, машущих руками и платочками, мимо половинок вагонов, обрезанных окном, мимо… Рыжюкас вполне конкретно ощутил мелкое подрагивание барной стойки, перекладина под ногами вибрировала, слышно было даже, как звенели бокалы на полках буфета…
В бар вошла компания: пятеро парней, две девицы. Все как положено. Свитера, потертые курточки, драные джинсы, волосы на плечи и за воротник, но еще и гитара, правда в футляре. На одной юбка – не то чтобы выше колен – ниже, чуточку ниже того, что пока еще нельзя открывать.