Чтение онлайн

– Почему же так!? – изумился тот.

– Почему, почему! – крякнул Ганя, – Потому что! Во первых: я человек, хоть и алчный, но гордый. Про меня некоторые не бог весть, что говорят, а в душе я совсем другой. Я таким стал как пить завязал. Такое говно полезло. А, так я о-го-го… – Он достал из кармана бутылку водки и сделал большой глоток. – Не шавка какая-то!.. Это, во-первых… А во-вторых: деньги-то Рогожинские, а я слышал он пустые расходы не любит. Неровен час, поссорится с Настасьей Филипповной и решит назад вернуть. Тогда меня найдут без головы и без денег. А я себе с головой

больше симпатичен..

– Что ж, в ваших рассуждениях присутствует определенная логика и недюжинное благородство, – согласился Мышкин и поинтересовался. – Не слышали, как там молодые?

– Вы о Рогожине с этой дикой женщиной? – уточнил Ганя.

– Да, – кивнул князь.

– Все – сливайте воду! – злобно хрюкнул Ганя. – Рогожин за деньги ответственного работника записи актов гражданского состояния из кровати посреди ночи вытащил и поехали все в ЗАГС, а Настасья Филипповна в туалет отпросилась на секунду, через окно вылезла на улицу и убежала прямо со свадьбы, прямо в подвенечном платье за четыре тысячи американских долларов.

– А Парфен? – не поверил Мышкин.

– Чего Парфен?.. – пожал плечами гость. – Передние зубы ответственному работнику повышибал, Фердыщенко лодыжку прострелил и поехал в ресторан плакать и горевать.

– Бедный человек! Какой бедный человек! – простонал князь и схватил Гавриила Ардалионовича за руку. – Где он!? Нужно ему подставить плечо помощи, бросить спасательный круг человеческого сострадания!

– Это вы уж сами, – отклонился от него гость, – Я ни за что ничего подставлять и бросать не буду.

– Я сам пойду, не бойтесь, только скажите, где он? – взмолился Мышкин.

– Они в ресторане «Ермак» страдать изволят, – смилостивился Ганя.

– Спасибо! Вы самый благородный человек в этом квартале! – воскликнул князь, прихватывая свой магнитофон, дипломат с деньгами и выбегая из комнаты.

Рогожин находился действительно в полном соответствии с описанием Гавриила Ардалионовича – он сидел за столом в глубоком раздумье, время от времени опустошая рюмочку, закусывая ложкой черной икры и постреливая из пистолета по хрустальным висюлькам, свисающим с огромной люстры под потолком. Его свита, не обращая внимания на выстрелы и завывания цыган, играла за соседним столом в лото. Оттуда то и дело доносилось:

– Чертова дюжина. Барабанные палочки.

– А это ты – наш бриллиантовый! – хмуро поприветствовал Парфен пришедшего. – Что бодрствуешь? – и крикнул кому-то из своих людей, – Лебедев! Чуть не забыл! Отнеси Сереге в больницу карпа на зеркале. Он рыбку любит. А порнуху больше не носи. У него кардиограммы от этого плохие. Осиротит еще…

Весь загипсованный, брат Серега лежит в больничной палате, утыканный разноцветными трубками. У него перед кроватью стоит огромный, телевизор, на экране которого, со стонами, совокупляется взрослая пара. У брата от этого зрелища вытаращены глаза, а, констатирующий его пульс, кардиограф ожесточенно

рисует кривые линии на бумаге.

– Я вам деньги от Гавриила Ардалионовича принес, – напомнил о себе Мышкин. – Он решил эти деньги вернуть истинному владельцу за их абсолютной ненадобностью для личной совести.

– Весь мир рушится! – употребил еще одну рюмку и отстрелил еще одну висюльку Рогожин. – Одна дрянь в окно сортира пролезла, передумала, другая деньги отдает, побрезговала. Нет порядка. Вот мне и папаша мой покойный, мир его праху, говаривал: Мир Парфеша можно изучать разными способами: умственно, религиозно и гастрономически. Все дает ошибку, кроме последнего. Вот автобус съесть нельзя, а водителя автобуса можно. Эх!

– Не расстраивайтесь, Парфен Семенович, – успокоил его князь, – при ваших красоте и остроумии, вы еще найдете свое счастье.

– Это точно! – согласился тот, – Но главное в средствах. Они дают надежду. Вот, предположим, пришел я сюда перекусить, а эта гадость в передниках кричит – «Закрываемся! Закрываемся!» А я взял, хоп, и ресторан купил. Теперь он работает для меня круглосуточно. Хороший ты, князь, хоть и больной.

– Нет, нет! – засмущался Мышкин, – Я уже здоровый. Я реабилитировался!

– А мне вот плохо, брат, – неожиданно очень искренно признался Рогожин. – Измучила меня Настя, извела до не могу. Глаза закрою – она, выпью – к ней, сплю – с ней разговариваю. Вслух. Девки обижаются до слез. Вот скажи: как бы забыть о ней, как избавиться от этой напасти?

– Даже не знаю! – вздохнул князь и тоже признался. – Я ведь тоже к Настасье Филипповне не совсем равнодушен, но только это не совсем страсть, скорее это жалость. Жалко мне ее до слез. Не пойму отчего, но как первый раз в ее глаза взглянул, так сразу понял, что это очень несчастная и одинокая гражданка.

– Эх, брат! – всхлипнул Парфен. – Один крест несем! – и тут же предложил. – Давай крестами меняться. В знак братского родства по несчастью.

– Давайте, – ответил Мышкин, снял с груди оловянный крестик на веревочке и протянул собеседнику.

Тот, в свою очередь, достал из-за пазухи полукилограммовый, золотой крест, усеянный крупными бриллиантами, и поменялся с Мышкиным.

– Зачем тебе этот пистолет? – неожиданно поинтересовался князь, разглядывая оружие в руках соседа.

– Пусть будет, – неопределенно ответил Рогожин и отстрелил еще одну висюльку, которая упала прямо в чан с икрой.

– Пойду я, – решил Мышкин, – Что-то мягкий я совсем, наверное, у меня давление поднялось.

– Иди, брателлово, – кивнул Парфен, поднялся из-за стола, троекратно расцеловал Льва Николаевича в губы и шепнул на ухо:

– Вот что я решил: бери Настасью Филипповну себе. Только береги ее.

Князь вышел из ресторана и побрел по темной улице.

У него за спиной с грохотом распахнулась дверь, и на улицу в своей моторизированной коляске выехал пьяный Рогожин с оружием в руке.