Дарители
Шрифт:
Да и времени уже не оставалось.
Существо неумолимо разрушалось вместе с телом. Его зрение и слух ухудшались стремительно, гасли ощущения гладкости и легкой теплоты пола и вкуса собственной крови на языке. Дышать становилось все труднее, боль отдалялась, и это приносило существу новый оттенок страха, прежде незнакомый. На ходу оно чувствовало, как где-то внутри него что-то продолжает непоправимо смещаться и рваться, но сделать ничего не могло. Тело, с которым оно срослось, не подчинялось ему, как прежде это делала клетка-Чистова, и не в его силах было исправить хотя бы царапину или заставить глупое сердце биться ровнее. Единственное, что оно могло — это тащить следом покорную
Одной из тех картин, которые не любят, когда на них не смотрят. И которые сами умеют смотреть.
Тяжело переваливаясь, задевая за опрокинутую мебель распухшими полушариями ягодиц, оно вползло в комнату и, часто, по-собачьи, дыша, уставилось на дерущихся. Оно увидело тех, кто с покорностью его воле рвались к лестнице. Увидело одного из бывших охранников, который не ввязался в драку, а, стоя за косяком и глядя перед собой пустыми глазами, стрелял без разбора в самую гущу дерущихся. Увидело человека, сражающегося с яростью зверя. И зверя, сражающегося за то, за что мог бы сражаться только человек. Стрелявший попал в него — и попал еще раз, но он не упал, только зарычал еще яростнее, блестя железным зубом. Этого было слишком мало, чтобы свалить сильного человека, решившего довести задуманное до конца и лишь потом умереть.
Существо застонало и снова двинулось вперед, к дерущимся, почти вбивая локти в пол и таща за ними непослушное тело. Сетка сосудов под кожей бешено пульсировала, прорастая все новыми и новыми фонтанчиками. Отростки и свисающие бугры шлепали по паркету. Кровь мешалась с потом и слезами.
— Вниз… — почти беззвучно шептало оно, — мне надо вниз… вниз…
Человек пропустит его. Пусть только взглянет. Пусть только слегка дотронется взглядом… и тогда поймет, что ему д?лжно умереть. Он и так уже мертв.
Он сидел в беседке и ждал.
Он сидел совсем недолго, но пистолет успел остыть и неприятно холодил сжимавшие его пальцы. Легкий туман стелился вокруг беседки, и затянутый полупрозрачной дымкой парк перед домом казался зловеще-волшебным, нереальным. Ярко-белая беседка плыла в нем, словно затерявшийся в океане корабль-призрак, деревья и искусственные скалы то резко выступали, то вновь становились размытыми, словно медленно уходили в какой-то другой мир. Где-то далеко в тумане простуженно каркали вороны.
Вначале он смотрел сквозь туман на дом, потом отвел глаза и не поднял их даже тогда, когда где-то наверху разбилось окно, — его взглядом завладели капли холодной, искрящейся росы на перилах беседки. А потом он уставился на кусты японской таволги, высаженные вокруг в несколько извилистых линий. На них еще сохранились листья — удлиненные, ярко-багряные, блестящие от утренней влаги, и бледная дымка только оттеняла их удивительный цвет. Уходящая осень улыбалась сидящему в беседке — улыбалась сквозь ноябрьский туман ласковой багряной улыбкой, как улыбнулась бы любому, но человеку в ней чудилась издевательская усмешка. Как и во всем вокруг. Он смотрел на багряные листья, сам бледный, как призрак, и в глазах его была ночь. Если бы его спросили, для чего он здесь сидит и кого ждет, вряд ли он смог бы ответить.
Шедший от пистолета холод добрался уже до самого сердца. Когда-то он подобрал его в ресторане. Улыбчиво-насмешливое божество бросило оружие, и он почти не сомневался, что пистолет предназначался именно ему — и никому другому. Но теперь его боги были мертвы, желанный золотоволосый призрак, сопровождавший его много дней, исчез, и он хотел знать,
Одно было определенно. Он ждал кого-то, кто должен был выйти из дома. Из той распахнутой двери, через которую он недавно пробежал, едва не сбив с ног удивленного охранника. Он дождется, когда тот вступит в утренний туман… а потом поедет домой и ляжет спать. Нет, сначала он поест. Он купит свежеиспеченного утреннего хлеба, горячего и хрустящего, и густого, жирного домашнего молока… не для того, чтобы наполнить желудок, а чтобы отбить вкус гари и крови. А потом ляжет спать. Он даже улыбнулся, представив себе все это, но его улыбка тут же увяла, когда он вспомнил, что у него нет дома. Впрочем, и это было не так уж важно. Багрянец листьев, издевательски просвечивающий сквозь туман, — вот что его беспокоило. Когда пятна крови на его сером френче еще не засохли, они были такого же цвета. Но та кровь — не его вина. Ему приказали. И пообещали картину. Ему дали слово бога, что с этих пор только он сможет коснуться ее. Только он станет решать — сохранить ее или разрушить.
Шум шагов и голоса отвлекли его от созерцания листьев, и он вскинул голову. Его рука с пистолетом напряглась, и он чуть пригнулся — нелепая темная, обожженная фигура на фоне ослепительно-белого.
Из дома вышли четверо. Они шли быстро — почти бежали, то появляясь из тумана, то снова ныряя в него, и он слышал, как они шагали по выложенной колотым известняком дорожке. Двое мужчин и две женщины. Один мужчина поддерживал другого, помогая ему идти. Худая седовласая женщина в черном пальто почти тащила за собой другую, невысокую, и та то вырывалась, то покорно шла вперед, и ее истеричный голос резал затуманенную тишину, как зазубренный нож.
Услышав этот голос, он внезапно понял, кого ждал. Это было как озарение, бывающее только один раз в жизни. Фигура шедшей словно окуталась темным ореолом, и из-за ее плеча внезапно выглянула Яна, но не такая, какой она являлась ему постоянно. Не обворожительная красавица в темно-синем белье, а обгорелый, еще дымящийся остаток человека, по которому уже невозможно было понять, что он когда-то был женщиной.
«Ты свалил все на меня! Но ведь о письмах узнала она! Она их забрала. Она их отдала и объяснила, как их использовать. Из-за нее мне задавали вопросы. Если бы они знали про мое больное сердце, они задавали бы их более милосердно. А так меня потом просто спалили, как старые газеты. Разве это справедливо?»
Вздрогнув, он моргнул, и видение исчезло, оставив только темные фигуры идущих. Возможно, его никогда и не было.
В любом случае он устал ждать. Ему очень хотелось горячего хлеба.
Женщины теперь шли порознь — невысокая чуть позади, постоянно оглядываясь на дом — туда, где за стеклами третьего этажа мелькали жаркие всполохи. Он встал и вышел из беседки в туман. Остатки его светлых волос серебрились от унизавшей их росы. Не таясь, он поднял руку с пистолетом, и ночь в его глазах сменилась абсолютным мраком.
Наташа, обеспокоенная тем, что Вита снова отстала, не в силах оторвать глаз от дома, обернулась, намеренная схватить подругу за руку и тащить, пока хватит оставшихся сил. Они как раз проходили мимо окруженной невысоким кустарником беседки, похожей на маленький минарет, и она протянула руку, когда совсем рядом вдруг увидела Шестакова-Сканера. Наташа готова была поклясться, что доли секунды назад там никого не было, но теперь он стоял там, и туман словно расплескался вокруг него. Он стоял неподвижно, отчего казался удивительно гармоничной частью паркового ансамбля, — двигалась только его правая рука, сжимавшая пистолет побелевшими пальцами.