Чтение онлайн

Он ворчливо проговорил это и вдруг подумал о том, что ему отчаянно не повезло. Случись такая встреча в поселке, он надел бы черный костюм, московский широкий галстук. Или даже будь на нем сейчас новенький комбинезон, рубашка с кармашком, из которого торчит штангелек, как у того же Тимофея Кращенко, разве Дарима Тон не взглянула бы на него иными глазами?

А теперь получалось к тому же, что то, какие отношения сложатся между нею и им, важно не только лично для него самого. Раз уж ни с кем за пределами скважины невозможно связаться, следовательно, он принимает гостью

из будущего от имени всего сегодняшнего человечества!

– Мне нужно тебе объяснить, - сказала Дарима Тон.

Зубцов благодарно улыбнулся на это "тебе". Значит, поняла: тогда он ее всего лишь пытался утешить.

– Ты спросил, почему я здесь?

Дарима Тон отошла к стенке вагончика. В руках у нее была блестящая прозрачная пленка.

Она приложила ее к стенке вагончика прямо поверх плаката "Встретим Новый год трудовыми победами!", и пленка осталась висеть, как приклеенная.

После этого Дарима Тон возвратилась к койке и села на одеяло. На ее губах появилась слабая улыбка, а на месте пленки вдруг словно бы открылось окно в очень солнечный и зеленый мир. Через это "окно" он, Зубцов, с большой-большой высоты глядел на вершины густых, почти вплотную смыкающихся кронами, деревьев.

Но уже через считанные секунды картина стала другой. Теперь Зубцов как бы стоял на балконе одного из многоэтажных домов и отсюда, сверху, смотрел на такие же другие дома, любовался тем, как они своими стенами, крышами прорезают ковер этого сада или леса.

– Наш институт, - услышал он голос Даримы Тон и оглянулся. Она сидела опустив плечи. На "окно", или, как Зубцов сразу стал это называть про себя, на экран, не смотрела. Впрочем, она не взглянула и на него. Пожалуй, впервые за все время их знакомства не ответила на его улыбку улыбкой.

Он опять стал смотреть на экран. Дома были во много этажей, но вместе с тем вовсе не казались громоздкими. Вглядевшись, он понял, в чем дело. Город раскинулся у подножия гор! Их вершины белели от снега. Но что за горы могут быть в этом краю? Уж настолько-то Зубцов географию знал!

Дома приближались. Наконец почти весь экран заполнил угол всего лишь одного здания. Оно было из белого шероховатого камня. От его подножия начиналась травяная полоса, далее переходившая в песчаный пляж. Запах водорослей и грохот прибоя ворвались в вагончик. Он вздрагивал от ударов накатывающихся на берег волн. Черноволосый широкоплечий парень в серых спортивных брюках и голубой рубахе (ее перламутровый воротник был так огромен, что его концы крыльями лежали на плечах) удалялся от берега, как по тверди ступая по водной поверхности. Время от времени он оборачивался и прощально махал рукой.

Стена здания надвинулась на экран. Теперь его занимал простор ярко освещенного зала, стены, потолок и пол которого имели вид исполинских пчелиных сот. Все тот же парень в голубой рубахе и спортивных брюках, свободно раскинув руки, птицей летал вдоль стен. Иногда он вдруг застывал над отдельными ячейками, всматриваясь в них, что-то там делал и вновь продолжал свое легкое, неслышное передвижение.

–

Экспериментальная камера, - слышал он между тем голос Даримы Тон.
– Летающий парень - Год Вестник, сотрудник института, чемпион мира по самбо и каратэ.

Зубцов почувствовал себя задетым. Кто он ей, этот Год Вестник? Жених? Муж? Самбо и каратэ! Хвастается! Нашла момент!..

Экран погас.

Зубцов обернулся. Дарима Тон продолжала сидеть все с тем же задумчиво-отрешенным выражением на лице. "Может, она и мысли мои читает?
– подумал он.
– Но я же о ней худого - ни сном ни духом. Наоборот!.."

– Погоди, но откуда здесь горы?
– спросил он, указывая на пленку, висящую на стенке вагончика.

– Работа инженерных геологов, - ровно, как-то даже безжизненно отозвалась она, не меняя позы.
– Ради улучшения климата. К тому же, если город у гор, жить в нем приятней.

Он продолжал:

– Но почему я тебя-то в этом кино ни разу не видел? Не снимали?

– Это всего лишь то, что я вспоминаю.
– Голос ее потеплел.
– Ты просил рассказать про институт, про его окрестности. А саму себя мне трудно представить. И всегда это разочаровывает.

Дарима Тон опять улыбнулась, но по всему ее виду Зубцов понимал, что она чем-то очень огорчена и думает совсем не о том, о чем говорит. И он тоже вдруг огорчился, будто был виноват, и, заглушая в себе это чувство, панибратски сказал:

– Спасибо. И привет тому парню. Пусть живет и не кашляет. А если надо что-нибудь сообщить нашим ученым, так что же? Через недельку буду в поселке. Хочешь, специально поеду в Москву. Денег, думаешь, нет? Навалом! Мы же нефтяники!
– Он протянул ей свою тетрадь.
– Пиши.

Она взяла тетрадь, не раскрыв, положила рядом с собой, благодарно кивнула ему:

– Все гораздо сложнее.

– Эх ты! Не веришь?

– Верю. Но все это гораздо сложнее. Надо подумать.

– Над чем?

Она пожала плечами:

– В первую очередь над тем, почему до моего вылета там, у нас, ничего не было известно об остановке в вашем времени.

– Милая! Как это могло тогда быть известно?

– Но ведь, если такая остановка когда-то случилась, до нашего времени должны были дойти отзвуки этого посещения. Скажем, в виде находок историков науки, не объяснимых ничем другим, как только визитом из будущего. А их, во всяком случае на момент моего отправления, не было. И вот... что из этого следует? Для меня. Но и для тебя тоже.

– Понимаю, - произнес он, хотя на самом деле совершенно не мог взять в толк того, о чем она говорит.
– Понимаю... Но если я сумею тебе как-то помочь...

Он замолчал, жадно вглядываясь в нее и все более обнаруживая во всей ее внешности: легкой смуглости кожи лица, трогательно изящном изгибе шеи, плавном овале щек - ив тоне негромкого и все время слегка меняющегося - смеющегося и вместе с тем грустящего - голоса именно то, что всегда наиболее привлекало его, Зубцова, в других девчатах. Однако в Дариме Тон все эти желанные ему черточки были особенно ярки, прекрасны.