Чтение онлайн

«Какое мне дело до вас до всех,

а вам – до меня?»

Но пуля-дура вошла меж глаз

ему на закате дня...

Успел сказать он и в этот раз:

«Какое мне дело до всех до вас,

а вам – до меня?»

Простите солдатам последний грех

и, памяти не храня,

печальных не ставьте над нами вех,

какое мне дело до вас до всех,

а

вам – до меня...

Ну что значит – триумфально? Попросту говоря, Юбкарь, как заправский конферансье, логически подвел публику к основному номеру программы. Слушай, Нинка, говорит он Петровой, у меня, знаешь, башка трещит! Ну прям, как лесной орех! Как щепка трещит! Особенно здесь (тычет заскорузлым перстом в точку шестой чакры) – словно там, блин, пуля засела меж глаз! (Такая у него, оказывается, эстрадная реприза была. Думаю, сымпровизированная.) Ой, а нет ли у тебя анальгина? – квохчет в направлении меня простушка Петрова. Юбкарь ей (резко): да хрен анальгин поможет! Я к те, Нинка, на Гражданку не потащусь, я в дороге подохну! (Мне, без перехода.) А можно у вас заночевать?

Ой, рассиропливаюсь я (отпетая Флоренс Найтингейл), ну какие вопросы! А девчонка при этом громко шмыгает носовыми отверстиями. И нос-то у нее какой-то распухший... У тебя температурки нет? (То есть я произвожу одновременные действия: ей, рассеянно, руку на лоб: слава аллаху, температурки нет – а Юбкарю: ну какие вопросы!)

Это у нас (у кого – у «нас»? ну, у всех, кого я знала) негласный кодекс такой был: гость, тем паче иногородний, – это просто священная корова, честь хозяйке и благословение дому (ну, примерно как плод-эмбрион – если верить идеологически заинтересованным ремонтерам разбалансированной демографии – да, то есть вот как плод-эмбрион – благословение чреву).

Происходит активная передислокация персонажей: я вызываю для Петровой такси, которое приезжает почти мгновенно – и забирает Петрову через левую кулису; я же, через правую, исчезаю в кладовке, где, в соответствии с драматургическим замыслом, сняв с крюка раскладушку, появляюсь на сцене с ней – и с репликой, спертой мной из «Принцессы Турандот»: что такое ни пуха ни пера? (а это как раз раскладушка и есть); мы с девочкой, предварительно раскладушку застелив, ставим ее параллельно нашему ложу, хотя и с известной к нему дистанцией (достаточной для того, чтобы навязываемое такими декорациями прелюбодеяние не свершилось в первые же пять минут, и, кроме того, чтобы все три персонажа в любое удобное для них время могли пройти арктическим коридором в антарктическую уборную).

Да, возможно, у человека узких, обывательских взглядов возникнет вопрос: как же Петрова... то есть как же Петрова так просто... в смысле: как же Нинка Петрова так запросто, без истерик и слёз – и, главное, без «дурных предчувствий» – как же она оставила своего дражайшего козла в этом капустообильном огороде?!

И, если данный вопрос возникнет у человека моего возраста, я скажу, что у него, как минимум, ослабшая память (и, если к тому же хорошее пищеварение, – то это, конечно, безоговорочный залог счастья), и не стану советовать ему обратиться к какому-нибудь представителю Гиппократа, и даже не порекомендую ему активно, в огромных количествах, поглощать фосфор, а просто взгляну в его очи – и проникновенно спрошу: а что собой являл интеллигент той поры, вы, дражайший мой, хоть схематически, помните?

Несмотря на то что Петрова жила у черта на выселках, сроду не имела законного супруга и, в усугубление тому, нагуляла внебрачное дитя, – несмотря даже на то, что в рано сдавшем теле она поддерживала здоровый дух регулярной сдачей бутылок, которые азартно подбирала во время колясочных прогулок с дитем (очень, кстати, удобный приработок, если дите еще компактное: там, в коляске, много свободного места остается), – несмотря на всё это, а возможно, именно

поэтому, да еще потому, что закончила довольно престижный, но не нужный ей институт, имела в наличии мамашу-врача, бойко цитировала Хармса и Джойса, знала наизусть там-и-самиздатовского Бродского, могла выпить залпом, не дрогнув, пол-литра водки, сыпала словесами и фразочками вроде «интерполяция», «нехуёво», «трансцендентально», «квинтэссенция», «не до пизды ваще», «квиетизм», «подтекст», «онтологически», «усраться можно», «задний план», «плебисцит», «хрен тебе на лысый череп», ну и так далее, – она, вне всяких сомнений, была интеллигенткой – именно интеллигенткой она и была – и, более конкретно: она была интеллигенткой своего времени.

Здесь очень важно понять, что интеллигент, к какому бы времени он ни принадлежал (да, именно так: «к какому бы времени» – несмотря на смехотворный, мотыльковый срок этого недосословия), так вот: к какому бы времени ни принадлежала эта скудная, повидлообразная, подозрительно бурая прослойка (того самого пирога, который, после «исторических перестановок», всегда достается гибридам между гиенами и осанистыми, напарфюмеренными скунсами), – здесь очень важно понять, что интеллигент – тоже человек.

И, в этом смысле, инструмент его познания столь же несовершенен, как у любого другого представителя рода хомо, будь то пьяный сантехник, неопохмелившийся слесарь или зловеще трезвый дворник, а именно: все они меряют окружающих на свой аршин. И, если сантехник твердо считает, что все его клиенты (все люди вообще) – сволочи (как он сам), то интеллигент взволнованно убежден, что считать ежедневно пьяного в соплю сантехника сволочью – нехорошо, неморально, и, главное, недостойно интеллигентного человека, потому что и он, в соплю пьяный сантехник – тоже человек; а уж думать о проходимцах у власти, что они сволочи, – тем более нехорошо, неморально, недостойно интеллигентного человека – потому что они – тоже люди; осуждать их за человекоубийства тем более нехорошо, потому что людям свойственно ошибаться – и как раз человекоубийства-то, запущенные на полный ход людьми у власти, ярче яркого доказывают, что люди у власти – тоже люди. (Уф!)

Короче, Петрова потому доверила своего козла соблазнам моего изобиловавшего любострастием огородика, что, вообще говоря, никогда мне не врала – и знала, что я тоже не подведу. То есть доверяла мне лично. И потом, помните? – интеллигентный человек обязан есть все, что ему дают... Ну не за волосы же тащить почти московского недожениха к себе на Гражданку, где в одной комнатке на троих сейчас уже спят – или, что хуже, не спят – ее мамаша-эскулапша и годовалый младенец? Если бы он, кавалер, повлекся на край Питера добровольно – ну, тогда ладно: можно было бы уложить его в пятиметровой кухне. А так... По крайней мере, у меня, ее подруги, не наблюдается вопящего по ночам дитяти... Зато завтра они, то есть Петрова и Юбкарь – вместе! – пойдут в Русский музей! В Эрмитаж! Возможно, даже в мороженицу «Лягушатник»! Весь день для них – впереди! Вся жизнь! (Так, наверное, она успокаивала себя в такси, пока шофер – одновременно с фирменным «куда едем» и «накиньте» – привычно кумекал, как бы содрать четыре шкуры с этой юродивой.)

Последнее, что я помню, проваливаясь рядом с девочкой в краткий сон (надо было вставать уже в семь), – мой интимный ей на ухо шепот: «Не будет у тебя трехи до понедельника?» – и девочкин жест, когда она, шмыгнув носом, протягивает руку – и вкладывает в карман моих висящих рядом на стуле джинсов приятно шуршащую бумажку.

Глава 8.

И вот наступило утро, но всё еще длится ночь

Тем утром я направилась в царство Троглодиты – внеурочно подменить Василису Петровну. На «основной» работе взяла отгул, честно купленный стаканом крови.