Чтение онлайн

– Зачем им столько бумаги?

– Не знаю, – нервно ответил Бобби из двери.

Наступив в лишайную листву, босая нога нащупала дерево, проволоку, стекло: кр-ряк! Он отдернул ногу, распинав бумагу.

Трещина в стекле пробежала через оба лица: в рамке черного дерева муж и жена, бородатый и накуафюренная, позировали в нарядах первого десятилетия века. Он выудил фотографию из бумаги. Заскрипело разболтанное стекло.

– Это что? – спросила миссис Ричардс, огибая еще какую-то перевернутую мебель.

– Я,

кажется, разбил, – стараясь понять не глядя, порезал ли ногу.

Между родителями – сестра и два брата (один младше, другой старше) в одинаковых матросских костюмчиках, серьезные и скованные.

– На полу валялась.

Миссис Ричардс забрала у него фотографию. На картонной подложке загремела проволочная петля.

– Ты подумай. Это кто ж такие?

– Те, кто раньше тут жил?.. – Джун шагнула ближе, засмеялась: – Ой, нет. Совсем старье.

– Пап, – сказал Бобби из дверей.

– Да?

– По-моему, Шкедту надо в ванную.

Джун и миссис Ричардс разом повернулись.

– В смысле, – сказал Бобби, – он же в парке живет; он ужас какой грязный.

Миссис Ричардс цыкнула, а Джун едва-едва не сказала: «Ой, Бобби!»

Мистер Ричардс ответил:

– Ну-у… – с улыбкой, а затем: – Э-э… – А затем: – Ну… разумеется.

– Я несколько изгваздался, – согласился он. – Мне бы не помешало помыться, когда тут закончу.

– Разумеется, – сердечно повторил мистер Ричардс. – У меня есть бритва – можете воспользоваться. Мэри вам полотенце даст. Разумеется.

– В этой комнате… – Миссис Ричардс прислонила фотографию к стене и теперь пыталась открыть дверь. – Я не знаю, что у них тут.

Он подошел и взялся за ручку. На несколько дюймов толкнул дверь – что-то заскребло. Еще несколько дюймов – и удалось заглянуть:

– Мебель, мэм. По-моему, вся комната забита мебелью.

– Ох батюшки…

– Я могу пролезть и все вытащить.

– Вы уверены?..

– Может, вам всем пойти вниз? А я тогда начну. Сделаем чисто-опрятно. Сейчас бардак. Показывать особо нечего.

– Пожалуй…

– Пойдем, Мэри. Пусть мальчик приступает.

Он вернулся в гостиную и принялся сгребать бумагу на одну половину.

– Бобби, ну-ка уйди оттуда. Не ищи себе на голову неприятностей.

– Ну ма-ама…

Дверь затворилась:…мальчик? Впрочем, он привык, что его лет никто не угадывает. (И куда, по их мнению, я должен деть всю эту дрянь!) Он повернулся и сандалией еще на что-то наступил. Распинал бумагу: вилка.

Он отложил тетрадь на стул, который миссис Ричардс поставила прямо, и взялся сворачивать оберточную бумагу пачками в квадратный ярд. Можно выйти на балкон и сбросить оттуда. Ангельский пух цвета говна? И мебель туда же: тр-рах! Нет, как-то не катит. Отволочь хлам к лифту, отправить странствующую меблирашку в полет до подпола. Сражаться с нею в подвальном мраке? Бить об стены, стучать в пол? Тоже не пойдет. Сдвинуть на одну сторону, подмести и помыть, сдвинуть

на другую. Сжечь посередке? А она рассчитывает на что?

Так или иначе, спустя десять минут пол наполовину очистился. Он уже обнаружил на черном (с белыми прожилками а-ля мрамор) виниле блюдце, затянутое пленкой сохлого кофе; «Тайм» с помятой обложкой, которую он узнал, – номеру несколько лет; какие-то тряпки в коросте краски…

От стука он подскочил.

Джун окликнула:

– Это я тут…

Он открыл, и она вошла с бутылкой колы в одной руке и тарелкой с сэндвичем в другой. У сэндвича в боку дыра. Джун сунула все это ему и сказала:

– Пожалуйста, не говори ничего про вчера у бара! Пожалуйста! Пожалуйста, а?

– Я твоей матери ничего не сказал. – Он взял тарелку и бутылку. – Я ж не буду тебя подставлять.

– Про это они не знают ничего!.. В газете были фотографии, но моего имени не назвали… хотя все знают и так!

– Понял…

– Они на эти фотографии смотрели, мама с папой. Смотрели, а меня не узнали! Ой, я думала, я умру… плакала. Потом уже. Ой… – Она сглотнула. – Мама… тебе прислала. Подумала, может, ты есть хочешь. Умоляю, ничего не говори!

– Не скажу. – И рассердился.

– Ты как будто нарочно у меня на нервах играл. И это было ужасно!

Он отпил из бутылки.

– Ты его нашла? Джорджа Харрисона? – Газированная, но не холодная.

Она прошептала:

– Нет…

– На что он тебе сдался-то?

И заухмылялся от ее совершенно беззащитного взгляда.

Отставил тарелку на стул, поразмыслил, стоит ли принимать подношение, которое, по всему судя, уже отвергали; затем взял сэндвич и разодрал дыру зубами. «Спам». С майонезом.

– Он там был. Зря ты слиняла. Джордж через минуту вышел. – Проглотил. – Эй, а хочешь его портрет?

– А?

– Могу добыть тебе его портрет, если хочешь, и не такой, как в газете был.

– Нет. Я не хочу его портрет. Какой портрет?

– Большой полноцветный плакат. В чем мать родила.

– Нет! – Она повесила голову. – Вот ты правда на нервах играешь. Не надо, а? Это ужасно.

– Да нет, я просто… – Он перевел взгляд с сэндвича на бутылку. Есть не хотелось, но он ел из соучастия. И теперь пожалел. Сказал: – Если играть одной, проиграешь, и все дела. Если я с тобой сыграю, может, у тебя… будет шанс.

Ее волосы мотнулись; она подняла глаза в притворном смятении оттого, что он отвесил ей комплимент таким допущением.

– Завтра добуду тебе…

– Ты чего меня не подождала? – сказал Бобби из дверей. – Мама сказала, нам сюда надо вместе… Блин, ты тут почти все вычистил.

Джун подергала плечами, на что Бобби не вполне закрыл глаза, но и не откликнулся. Вместо этого сказал:

– У тебя на шее эта штука. Такая же. – Он показал блестящий браслет.

– Ага, – улыбнулся он. – Небось не расскажешь мне, где взял свою.