Цветы на чердаке
Шрифт:
— Автор этой статьи судит о всем человеческом роде с позиции собственной незрелости.
— Крис, ты думаешь, что знаешь все, но никто не может знать всего.
Он повернул голову и, встретив мой взгляд, нахмурился, как он это часто делал.
— Ты права, — согласился он. — Я знаю только то, о чем читал, и внутри я чувствую себя озадаченным, как первоклассник. Я чертовски люблю мать за то, что она сделала, и я чувствую столько разных вещей, а мне не с кем о них поговорить. — Он оперся на локоть и посмотрел мне в лицо. — Я бы хотел, чтобы твои волосы
Было гораздо лучше, когда он не говорил ничего, напоминающего о Фоксворт-Холле. Я хотела просто смотреть в небо и чувствовать свежую ночь на своей влажной коже. Моя пижама была сделана из тонкого белого батиста с узором из розовых бутонов и с кружевами по краям. Она прилипла ко мне, как вторая кожа, так же, как и белые шорты Криса — к нему.
— Пойдем, Крис.
Он неохотно поднялся и протянул руку.
— Еще поплаваем?
— Нет. Пойдем обратно.
В тишине мы пошли прочь от озера сквозь лес, пьяные от сознания того, что мы находились снаружи, на земле.
Мы возвращались назад к своим обязанностям. Очень долго мы стояли перед веревкой, уходившей в дымоход высоко над нами. Я думала не о том, как мы будем подниматься, а о том, что нам дал этот кратковременный побег из тюрьмы, в которую мы снова возвращались.
— Крис, ты чувствуешь себя по-другому?
— Да. Хотя мы не делали ничего особенного, просто походили по земле и немного поплавали, а я чувствую себя ожившим и полным надежды.
— Мы могли бы выбраться отсюда хоть сегодня ночью, не дожидаясь, когда мама вернется. Мы могли бы подняться, сделать лямки, чтобы нести близнецов, и унести, пока они спят. Мы бы могли убежать. Мы были бы СВОБОДНЫ!
Он не ответил, а начал восхождение на крышу, рука за рукой, пропуская веревку между ног во время подъема наверх. Когда он залез, я тоже начала карабкаться; мы не доверяли веревке вес двоих человек. Подниматься было гораздо тяжелее, чем спускаться. Похоже, мои ноги были значительно сильнее рук. Я потянулась за следующим узлом и подняла правую ногу.
Внезапно моя нога соскользнула со своей опоры, и я повисла, удерживаемая лишь своими слабыми руками!
Короткий вскрик сорвался с моих губ! Я была больше чем в двадцати футах от земли!
— Держись! — позвал сверху Крис. — Веревка прямо у тебя между ног. Все, что тебе нужно сделать — быстро их сомкнуть!
Я не видела, что делаю. Все, что я могла — следовать указаниям. Я зажала веревку между бедер, вся трепеща. Страх сделал меня слабой. Чем дольше я оставалась на одном месте, тем страшнее мне становилось. Я начала дрожать. А потом полились слезы… глупые девичьи слезы!
— Ты почти достаешь до моей руки, — звал Крис. — Еще несколько футов, и я смогу достать тебя, Кэти, не паникуй. Подумай, как ты нужна близнецам! Постарайся… изо всех сил!
Я должна была убедить себя ухватиться рукой за следующий узел. Я снова и снова повторяла себе, что я смогу сделать это. Я могу. Мои ноги были скользкими от травы, но и у
Объятая ужасом, шаг за шагом я взобралась по веревке до того места, где Крис мог, вытянувшись, схватить меня за запястье. Когда его сильные руки ухватили меня, волна облегчения прошла по мне с головы до ног. Через несколько секунд, он втащил меня наверх и сжал в тесных объятиях; мы смеялись, чуть не плача. Затем мы добрались до дымохода, держась за веревку. И вот мы вновь очутились в знакомом месте, сильно дрожа от волнения.
О, сколько иронии было в этом факте — мы были РАДЫ вернуться!
Крис лег на кровать и уставился на меня.
— Кэти, когда мы лежали на берегу озера, я на секунду-другую почувствовал себя как на небесах. Потом, когда ты повисла на веревке, я подумал, что если ты умрешь, то я должен тоже умереть. Мы не можем повторить этого. В твоих руках нет той силы, которая есть в моих. Я жалею, что забыл об этом.
Ночная лампа мерцала в углу розовым светом. В сумерках наши глаза встретились.
— Я не жалею о том, что мы нашли. Я рада. Я так давно не чувствовала себя живой.
— Ты чувствовала это? — спросил он. — Я тоже… как будто мы проснулись от плохого сна, который продолжался слишком долго.
И я снова осмелела.
— Крис, как ты думаешь, где сейчас находится наша мама? Она постепенно ускользает от нас и никогда по-настоящему не смотрит на близнецов, как будто теперь они ее пугают. Но она еще никогда так долго не отсутствовала. Ее нет уже больше месяца.
Я услышала его тяжелый, грустный вздох.
— Честно, Кэти, я просто не знаю. Она сказала мне то же, что и тебе, но могу держать пари, что у нее серьезная причина.
— Но какой должна быть причина, чтобы уехать без объяснений? По крайней мере это она могла бы сделать?
— Я не знаю, что сказать.
— Если бы у меня были дети, я бы никогда не оставила их так, как она. Я бы не бросила своих четверых детей в запертой комнате и не забыла бы о них.
— Ты помнишь, что не собиралась иметь детей?
— Крис, когда-нибудь я собираюсь танцевать с мужем, который полюбит меня, и если он действительно захочет иметь ребенка, я должна буду согласиться.
— Разумеется, я знал, что ты переменишь мнение, когда вырастешь.
— Ты действительно думаешь, что я достаточно красива, чтобы быть любимой мужчиной?
— Ты красива более чем достаточно, — голос его звучал смущенно.
— Крис, ты помнишь, как мама говорила нам, что деньги, а не любовь правят миром. Я думаю, что она была неправа.
— Да-а? А ты подумай дальше. Почему ты не можешь иметь и то, и другое?
И я подумала. У меня было множество мыслей. Я лежала и смотрела в потолок, который был для меня и полом для танцев. Я снова и снова обдумывала жизнь и любовь. И из каждой книги, которая была мной прочитана, я вынесла кусочки философии, которые сложила в стройные четкие теории для того, чтобы поверить в них на всю оставшуюся жизнь.