Цитадель
Шрифт:
– Слушайте, Бремвел.- Эндрью не смотрел на Бремвела, делая усилия не выдать голосом свое бурное торжество.- Я не думаю, чтобы нам надо было отправлять Хьюза в Понтиньюд.
– Что?!
– Лицо Бремвела постепенно теряло свое безразличное выражение. Задетый и удивленный, он воскликнул:
– Но ведь этот человек сошел с ума!
– Я другого мнения,- возразил ровным голосом Эндрью, все подавляя свое возбуждение. Недостаточно было поставить диагноз. Нужно было еще убедить Бремвела, говорить с ним осторожно, чтобы не вооружить его против себя.
– По-моему, умственное расстройство Хьюза только следствие болезни. Я нахожу, что .у него щитовидная железа
Бремвел уставился на Эндрью стеклянным взглядом.
Он был совершенно ошарашен. Несколько раз пытался заговорить, но издавал только странные звуки, как будто снег шлепался с крыши.
– В конце концов,- говорил между тем Эндрью убеждающим тоном, не подымая глаз от коврика,- Понтиньюд такое гиблое место! Если он туда угодит, он никогда оттуда не выйдет. А если и выйдет, то на всю жизнь останется с этим клеймом. Может быть, сначала попробуем ввести ему препарат щитовидной железы.
– Но, доктор...-пролепетал Бремвел дрожащим голосом,- я не понимаю...
– Подумайте, как поднимется ваш престиж, если вы его вылечите,торопливо перебил Эндрью.- Разве не стоит попробовать? Давайте я позову сюда миссис Хьюз.
Она все глаза выплакала, боясь, что Имриса увезут. Вы ей скажете, что мы хотим испытать новый способ лечения.
Раньше чем Бремвел успел что-нибудь возразить, Эндрью вышел из комнаты. Через несколько минут, когда он вернулся с женой Имриса, Серебряный король уже оправился от смущения. Встав в позу на коврике перед камином, он самым торжественным образом объявил Олуэн, что "есть еще, быть может, проблеск надежды", а в это время Эндрью за его спиной сжал в тугой комок акт о болезни и швырнул его в огонь. Затем он пошел звонить по телефону в Кардифф, чтобы прислали препарат щитовидной железы.
Наступил период трепетного волнения, несколько дней мучительной неизвестности - и, наконец, лечение начало оказывать на Хьюза свое действие. А начав, продолжало действовать просто магически. Через две недели Имрис встал с постели, а через два месяца уже снова работал в руднике. Как-то вечером он явился в амбулаторию в "Брингоуэр", бодрый, хотя и похудевший, в сопровождении сияющей Олуэн, чтобы сообщить Эндрью, что никогда в жизни не чувствовал себя здоровее, чем сейчас.
Олуэи сказала:
– Мы всем обязаны вам одному, доктор. Мы хотим перейти от Бремвела к вам. Имрнс был в списке его пациентов еще до того, как мы поженились. А этот Бремвел - просто старая глупая баба. Он бы упек моего Имриса в...ну, вы знаете, куда -если бы не вы и все то, что вы для нас сделали.
– Вам нельзя теперь перейти ко мне, Олуэн,- ответил Эндрью.- Вы этим все дело испортите.- И, отбросив свое профессиональное достоинство, пригрозил, расшалившись, как мальчик:-Только попробуйте перейтии я кинусь на вас с вот этим ножом.
Бремвел, встретив Эндрью на улице, весело крикнул:
– Алло, Мэнсоп! Вы, верно, видели Хьюза? Ха-ха!
Оба они так мне благодарны! Смею сказать, такой удачи у меня еще никогда не бывало.
Энни сказала:
– Старый Бремвел расхаживает по городу так важно, как индюк, словно он бог весть кто. А он ничего не понимает. И жена его тоже хороша! У нее ни одна прислуга и дня прожить не может.
А миссис Пейдж объявила:
– Доктор, не забудьте, что вы работаете для доктора Пейджа.
Денни комментировал событие следующим образом:
– Мэнсон, вы теперь так самонадеянны, что становитесь невозможны. Вы скоро чорт знает как пойдете вгору.
Да, очень скоро.
Но Эндрью, в упоении от победы научного метода, спешил к Кристин
IX
В июле в Кардиффе начался ежегодный съезд Британского союза медиков. Союз, в члены которого (как неизменно в своем напутственном слове внушал студентам-выпускникам профессор Лэмплаф) следовало вступать каждому порядочному врачу, славился своими ежегодными съездами. Великолепно организованные, эти съезды обеспечивали участникам и их семьям всякие спортивные, светские и научные развлечения, скидку в почти первоклассных гостиницах, бесплатные прогулки в шарабанах к любым развалинам монастыря в окрестностях, брошюры "Помни об искусстве", каталоги крупных фирм, изготовляющих хирургические инструменты и лекарства, льготы при пользовании лечебными водами на ближайшем курорте.
На предыдущем съезде после целой недели торжеств каждому врачу и его жене было послано по коробке печенья.
Эндрью не состоял членом союза, так как вступительный взнос в пять гиней пока еще был ему не по средствам, и он с легкой завистью следил за всем издали. Он чувствовал себя в Блэнелли как-то в стороне от мира, оторванным от всего. И это ощущение обособленности еще усиливали появлявшиеся в местных газетах снимки групп врачей, принимающих приветствия на разукрашенном флагами перроне или отъезжающих на Пенартское поле, чтобы присутствовать при состязании в гольф, или стоящих на палубе парохода во время прогулки по морю.
Но в середине недели прибыло письмо с адресом отеля в Кардиффе, доставившее Эндрью уже более приятные ощущения. Письмо было от его приятеля Фредди Хемсона.
Фредди, как и следовало ожидать, был участником съезда и звал Мэнсона приехать в Кардифф повидаться с ним.
Он предлагал в субботу обедать вместе.
Эндрью показал письмо Кристин. У него теперь появилась инстинктивная потребность всем с нею делиться.
С того вечера, почти два месяца тому назад, когда он ужинал у нее, он влюблялся в нее все больше и больше. Теперь они часто виделись, и, ободренный явным удовольствием, которое эти встречи доставляли Кристин, Эндрью был счастлив, как никогда в жизни. Быть может, именно под влиянием Кристин он стал более уравновешенным. Эта маленькая женщина была практична, удивительно прямолинейна и совершенно лишена кокетства. Часто Эндрью приходил к ней раздраженный, нервный, а уходил утешенный и успокоенный. Она имела привычку выслушивать молча все, что ему хотелось рассказать, а потом подавать какую-нибудь реплику, всегда меткую или забавную. Она обладала живым юмором. И никогда не льстила Эндрью.
Иногда, несмотря на спокойный характер Кристин, они горячо спорили, потому что у нее обо всем были свои собственные мнения. Она как-то с улыбкой сказала Эндрью, что любовь к спорам унаследовала от бабушки-шотландки.
Быть может, от нее же она унаследовала и свой независимый характер. Эндрью угадывал в ней большое мужество, и это его трогало, вызывало горячее желание защитить ез от жизни. Она была совершенно одинока на свете, если не считать больной тетки в Бридлингтоне.
По субботам или воскресеньям, если погода была хорошая, они предпринимали далекие прогулки по дороге в Пэнди. Раз ходили в кино смотреть Чаплина в "Золотой лихорадке" и раз в Тониглен, по предложению Кристин, на симфонический концерт. Но больше всего Эндрью любил вечера, когда в гостях у Кристин бывала одна лишь миссис Уоткинс, и он наслаждался ее обществом в домашней обстановке. Тогда и происходили большей частью их споры и беседы, а миссис Уоткинс, играя роль буферного государства, сидела и вязала с кротким, ни чопорным видом.