Чтение онлайн

Всё в таком же возбуждении Татауров вошёл в комнату, споткнувшись о ноги Коверзнева, ткнул Никиту в живот, переставил стул, распахнул створки окна, высунулся наружу, вдыхая запах смородины. Покосившись на Коверзнева, сказал:

— Ишь, какое солнце, растуды твою…

Коверзнев ничего не ответил. Курил, уставившись в потолок.

Тогда Татауров напомнил:

— А извозчик–то вас ждёт… Денег не жалеете.

— Ругаешься ты, Иван, отменно. Такому матерщиннику позавидовал бы не только Даль, но и сам Бодуэн де Куртенэ,

который составил дополнительный том словаря… Пф–пф–пф… А деньги — тлен. Не в деньгах счастье.

Татаурову хотелось возражать горячо и много, но, как обычно, он не мог найти подходящих слов. Он сел на подоконник, загородил спиной свет, в волнении сжал пальцы. На гвоздике висел веер, он снял его, начал теребить перья.

Повернувшись к Никите, Коверзнев спросил кратко:

— Нинин?

— Она оставила.

— Пф–пф–пф-пф…

Татауров помахал веером в возбуждённое лицо.

— Пф–пф–пф-пф…

Татауров продолжал обмахиваться.

И тогда Коверзнев неожиданно рассердился:

— Повесь на место!

Выбил трубку о чугунную каслинскую пепельницу, проследил за тем, как Татауров выполнил его приказание, и попрощался с борцами.

Через несколько дней в цирке арбитр многозначительно сказал Коверзневу:

— Вас просил заглянуть господин директор.

— Чинизелли?

Арбитр высокомерно посмотрел на него и ничего не ответил.

Не зная, чем объяснить неожиданное волнение, Коверзнев поднялся наверх.

Отстраняя горничную, сам Чипионе Чинизелли, прихрамывая, шёл навстречу.

Шёлковый чёрный цилиндр на его голове смутил Коверзнева: любому артисту было известно, если «господин директор» надел цилиндр — значит, он гневается.

Но тот любезно улыбался, говоря:

— Господин Коверзнев, рад видеть вас у себя.

Костистая крепкая рука сжала руку Коверзнева.

Кланяясь ниже чем бы следовало, Коверзнев сказал почтительно:

— Тронут вашим вниманием.

Когда поднял голову, Чинизелли всё так же улыбался. Кончики воротника упруги и девственно белы. Дымится настоящая гаванна, хотя в руках зачем–то держит портсигар. Искусственный глаз смотрит печально.

Грум–карлик выглядывает из–за его спины; на поводке два фокстерьера.

Руки у Коверзнева сами вытянулись по швам.

Чинизелли, побарабанив пальцами по портсигару, сказал:

— Очень, очень хороши ваши очерки о Сарафанникове.

Радость заполнила Коверзневу грудь. Сам «цирковой бог»

похвалил его очерки.

— Я очень рад, Сципион Гаэтанович, что они вам нравятся.

— По стилю они стоят на голову выше всего, что до сих пор писалось о борцах. Отточены великолепно.

— Очень рад, — поклонился Коверзнев.

— Отточены великолепно, — задумчиво повторил Чинизелли. — Справедливо вчера заметил Алексей Сергеевич

Суворин, что они сделали бы честь «Новому времени»… В самом деле, почему вы их публикуете в журналах? «Новое время» куда более тиражное и читаемое издание.

«Ну, в черносотенной газете, положим, я печататься не буду», — подумал Коверзнев, а вслух сказал:

— Знаете, влюблён в журналы. Свой открыть мечтаю.

— Да, хорошие очерки, хорошие, — снова похвалил «господин директор», словно ему больше нечего было сказать.

Коверзнев краешком глаза постарался рассмотреть гостиную. Обстановка богатая. На почётном месте бюст отца — Гаэтано Чинизелли.

— Да, стиль прозрачный. Очень, очень хорошо.

— Я рад, что вам нравится мой стиль, Сципион Гаэтанович, — сказал Коверзнев.

— Любому газетчику я бы заплатил за рекламу моих борцов. Вам я этого сделать не могу. Вы — не писака. Вы — человек моего круга. Мы с вами служим одному богу — искусству. Поэтому мой подарок примите, как дань ценителя вашего творчества, а не как гонорар за рекламу.

Чинизелли протянул Коверзневу золотой портсигар, который во время их разговора держал в руках.

— Благодарю, Сципион Гаэтанович.

— Очень, очень рад сделать вам маленькое удовольствие.

— Благодарю, Сципион Гаэтанович.

Коверзнев опять задержался в поклоне дольше, чем следовало.

Распрямившись, взглянув в лицо директора цирка, подумал: «Сдаёт старик».

А тот сказал:

— Неплохо, если бы вы дали такие же очерки и о других борцах. Читатель их очень ждёт и будет вам благодарен.

— Хорошо, Сципион Гаэтанович.

— О Вахтурове для начала.

— Будет сделано, Сципион Гаэтанович.

— Или о Иване Яго.

— Напишу, Сципион Гаэтановпч.

В комнате послышался шелест шёлка — вошла жена Чинизелли, Лиция, известная наездница и дрессировщица, недавняя любовница самого дяди царя, знаменитая красавица.

Коверзнев согнулся в поклоне. Но Чинизелли даже не представил его, пожал руку, распрощался.

Спускаясь по лестнице, Коверзнев подумал: «Лицемер. Говорит: одного круга, а с женой не познакомил… Что — я не достоин его общества? Ведь на их вторниках бывает кое–кто из писателей. Леонид Арнольдович говорил, что у них познакомился с Куприным. А разве мои очерки о Никите хуже купринского рассказа о борцах?»

Настроение упало. Однако, когда на улице он рассмотрел на золотом портсигаре искусно выгравированное своё имя, развеселился. Шутка ли — сам Чинизелли!

В приподнятом настроении он поехал к Нине.

В глубине души таилась надежда: «Верзилина у неё нет».

Надежда была глупой. Верзилин сидел у Нины.

Коверзнев нарочито шумно поздоровался с Ниной, преувеличенно любезно пожал Верзилину руку, иронизируя над Никитой, рассказал о его вчерашней победе над чемпионом мира Стерсом.