Цирк "Гладиатор"
Шрифт:
Он по–дружески держался с солдатами–разведчиками, надменно — с офицерами. Ему завидовали, говорили, что он везучий, что у него сильный и независимый характер. И никто не предполагал, что порою он переживает приступы малодушия. Не из–за снарядов, не из–за пуль, нет, опасности он не боялся. Он терзался из–за того, что не мог разобраться в происходящем. Где бы он ни находился, — в пустынном ли поле, застигнутый метелью, в разбитой ли галицийской деревне, в осаждённом ли русскими Перемышле, где кошка–одер стоила пять крон, — где бы он ни находился, его всё время преследовала одна мысль: «Ведь
За Перемышль Коверзневу дали четвёртый крест и три дня отпуска. Если бы не так далеко был Петербург, он бы навестил Нину. Вместо этого приходилось пить коньяк в офицерском собрании и смотреть «Песнь о вещем Олеге», которая именовалась «инсценировкой по Софоклу в стиле модерн». На сцену, задрапированную чёрными сукнами, выезжал на огромном битюге князь Олег, на нём белый разведчичий балахон, немецкая кожаная каска со стальным шишаком. Хор в таких же балахонах и в противогазовых масках исполнял обязанности греческого хора и пояснял происходящее на сцене. Всё это должно было считаться остроумным и интересным, но вызывало у Коверзнева одну тоску. «Как они могут кривляться, когда мы окружены шпионами и предателями».
Последние дни он находился под впечатлением рассказа о Мясоедове. Подполковник Мясоедов, тот самый Мясоедов, романсы которого он слушал в доме Сухомлинова, всё–таки оказался шпионом… Это страшный парадокс: агент германского генерального штаба — приятель военного министра! Разъезжает как хозяин по фронтовым укреплениям, останавливается в немецких мызах, в баронских имениях, через их хозяев передаёт сведения. Да ещё и мародёр — вывозит из брошенных имений картины и вещи… Дело не в том, что его повесили… Страшно то, как такой человек мог оказаться рядом с военным министром!..
— Коверзнев! В канцелярию штаба! Срочно!
Он поднялся, вздохнул. В раздевалке накинул на плечи шинель. Вышел на крыльцо. Было темно. Под сапогом сухо хрустнул ледок. Пересекая улицу, сорвал ветку, растёр между пальцами пухлую почку. «Пахнет, весна берёт своё». Остановился перед штабом, осмотрел чёрные разбитые здания. Взглянул на небо. На юге переливалась крупная зелёная звезда. Она переливалась так же и во времена карфагенских войн, и над Куликовым полем, и над Ватерлоо… Ради чего люди убивают друг друга?..
Известие, которое ожидало его в штабе, оказалось неожиданным: подпоручика Коверзнева включили в число тех, кто завтра, десятого апреля, должен встречать в Перемышле государя–императора.
Странные чувства испытывал Коверзнев. С одной стороны, это была большая честь, которой удостоились немногие, с другой стороны, он увидит человека, которого не уважает и считает бездарным… Интересно, какое впечатление он произведёт?..
Царь прибыл в Перемышль во второй половине дня.
На станции был выстроен почётный караул; на правом фланге стоял щупленький, с жидкими усиками генерал Брусилов.
Николай принял рапорт генерал–губернатора Галиции графа Бобринского, обошёл караул, всей роте пожаловал георгиевские кресты.
Заиграли оркестры, рота пошла церемониальным маршем; впереди шагал подслеповатый, с лошадиной челюстью, похожий на Ваньку Каина дядя царя — верховный главнокомандующий Николай Николаевич со своим начальником штаба Янушкевичем и Брусиловым. Царь держал руку у козырька, и было видно, что он тяготится всем этим. Прямо со станции, вместе со свитой, он направился в церковь на молебствие.
Автомобиль двигался медленно, вдоль улицы стояли шпалеры войск, солдаты, не смолкая, натужно кричали «ура», приветствовали царя. Коверзнев неожиданно для себя подумал: «Какой бы он ни был, а всё–таки в эту трудную минуту он стоит во главе государства».
Позже, показывая пропуск двум солдатам у входа в дом бывшего коменданта Перемышля генерала Кусманека, отдавая лакею шинель и фуражку, он упрекнул себя: «Я это так часто повторяю, словно хочу убедить себя в том, во что не верю».
У основания лестницы стоял солдат без оружия. Когда Коверзнев проходил мимо, он щёлкнул сапогами. Наверху уже было много офицеров. Коверзнев с достоинством поклонился.
Появился царь в окружении свиты. Брусилов подводил его к отличившимся офицерам. Удивляясь, что не испытывает волнения, Коверзнев ждал своей очереди.
На Николае был мундир гренадерского Эриванского полка и полковничьи погоны.
— Ваше императорское величество, это — подпоручик Коверзнев.
Царь молча подал руку, потрепал аксельбант, потом сказал:
— Я помню, вы под Еднорожицем захватили в плен командира батальона, а в Копциеве на колокольне уничтожили телефонистов и по телефону руководили немецкой стрельбой?
— Так точно.
Государь молчал, продолжал трепать аксельбант. Коверзнев мог хорошо его рассмотреть: оловянные глаза, курносый нос, рыжеватая бородка… Мешки под глазами и мелкие жилки на носу говорили о том, что любит выпить… Вид рядового пехотного офицера.
— А здесь вы, значит, побывали ещё месяц назад?
— Так точно.
— Вот преимущества разведчика перед другими родами войск, — улыбнулся царь. Ещё раз вяло протянул руку, сказал:
— Благодарю за верную службу.
«Он, видимо, хотел меня удивить своей осведомлённостью, — подумал Коверзнев. — Наверное, несколько минут назад его проинформировали насчёт приглашённых офицеров».
Обойдя гостей, пригласил всех в соседнюю комнату. Посередине стоял большой стол, накрытый на двадцать кувертов. У стены — маленький, с серебряными кувшинами и закусками. Николай первым подошёл к нему, налил водки в серебряную чарку и залпом, не морщась, по–армейски, опустошил. Не закусывая, прошёл к обеденному столу.
Гофмаршал, заглядывая в список, обошёл приглашённых, указывая на места. Царь подождал, когда офицеры закусят, сел.