Чужое дело
Шрифт:
— Разберемся, — только и пообещал он. — Если вы нам понадобитесь, мы вас вызовем...
Планерка отдела происшествий и криминала проходила в замредакторском кабинете, уже знакомом Верочке. Выяснилось, что в отделе, кроме нее, четыре человека.
Наталья Алексеевна Рожкина — высокая худая девица с экстремально короткой стрижкой, одетая в черное. Ровесница Верочки, тем не менее требовавшая, чтобы ее называли по имени-отчеству. Николай Абрамович Морозов — мужчина лет пятидесяти, в мешковатом костюме и очках, видимо из старослужащих. Полноватую девушку в веснушках и кудряшках
— Ты-то как здесь оказалась? — подошла к ней Ада в коридоре после планерки.
«С замредактора, что ли, переспала?» — говорил ее неодобрительный взгляд. Она вообще всегда подозревала «лучшее».
— Даже и не знаю. Предложила сенсационный материал, ему здесь обрадовались, — скромно призналась Верочка.
— Пойдемте, прелестница, я вам покажу ваше рабочее место. — Николай Абрамович приобнял ее за талию и куда-то повлек.
Бабник, поняла новая сотрудница.
Весь отдел располагался в одной большой комнате, уставленной столами с компьютерами и телефонами. Один из столов ждал Верочку. Она сразу же включила компьютер и погрузилась в работу. Вернее, в Интернет, чтобы узнать последние новости по делу Воронина. По-прежнему обсуждались похищение и финансовые проблемы банка. Про бегство за границу — ни слова. У Верочки действительно была эксклюзивная информация.
Сотрудники с отчествами разошлись по встречам и интервью. А Ада с Зоей никуда не торопились, включили электрический чайник и завели беседу.
— Представляешь, мой-то совсем обнаглел. Давай, говорит, я дочке вместо алиментов новую кровать куплю. Из старой, видишь ли, у нее ноги свешиваются, — пожаловалась Зоя.
— Подонок! — с чувством выкрикнула Ада.
Видимо, «мой-то» был постоянным предметом женского обсуждения и осуждения за чашкой растворимого кофе, поняла Верочка.
— Хуже! Как будто я без него не знаю, как алименты потратить. У меня вон сапог зимних нет. А детская кроватка в полном порядке, в ней еще и слон уляжется и даже хобот не свесит...
— Зоечка, это он специально, чтобы тебя позлить. Изображает заботу о дочке, а на самом деле притащит тебе какой-нибудь секонд-хенд, на котором спали пятеро детей его соседа... У меня вот тоже новости есть! — провозгласила Ада. — Мой Пушкин вчера опять объявился. Через полгода отсутствия, представляешь! Сказал: скучал, переживал, не смог не прийти. Жена — в командировку, а он — сразу ко мне. Принес новые стихи. Как всегда, гениально! Хочет, чтобы я помогла их напечатать. Но думаю, настоящая поэзия никому не нужна. Когда я ему на это тактично намекнула, такое началось! Он обвинил меня в серости, в творческой зависти. Назвал типичной представительницей общества необразованных потребителей. Я не спала всю ночь...
Ада в своем репертуаре, подумала Верочка, которую здорово отвлекали эти причитания. Пушкин на самом деле был Матвеем Пушкиным — женатым мужчиной, который иногда таскался к Аде, чтобы поесть домашнего борща и котлет, иначе недоступных в отсутствие супруги. Ада же считала его любовью всей своей жизни и непризнанным гением. Для остальных
Аду картошкой не корми дай пожаловаться на жизнь и послушать жалобы других. Не старая еще и вполне симпатичная женщина ходила обычно со скорбным лицом, сутулясь, словно невзгоды гнули ее к земле. На Зою она смотрела с искренним сочувствием. Совсем недавно такой взгляд ловила на себе и Верочка, когда стало известно, что ее преследовал жуткий маньяк.
— Господи, ты же была на краю могилы! — ужасалась тогда Ада. — Этот тип мог, наверное, тебя даже расчленить... Для большинства людей вообще нет ничего святого...
Но Верочка отказывалась считать себя жертвой расчлененки.
— В конце концов, я жива и здорова. А он умрет за решеткой, — назло всему улыбалась она.
И Ада очень быстро потеряла к ней интерес.
Лиза проснулась, как обычно, в семь утра, за минуту до будильника. Ей не терпелось отправиться на работу. Отдых — это хорошо, но за то время, пока она околачивалась возле пирамид, вышло столько интересных статей в научных журналах. В психолого-коррекционном центре профессора Валерианова, который был ее учителем и руководителем, состоялась конференция по нейро-лингвистическому программированию. Да мало ли что еще. Нужно быстро позавтракать, одеться и успеть войти в курс дела раньше, чем Лев Алексеевич Валерианов появится в своем рабочем кабинете.
Лиза пришла в центр первой, и поведать ей последние здешние новости оказалось некому. Лишь через час в дверях показалась другая аспирантка Валерианова — Ниночка.
— Как отдохнула? Почему слабо загорела? Как арабы? Говорят, они неутомимы в любви! — накинулась на нее Ниночка, которая не скрывала, что пошла в науку, чтобы подцепить себе на заграничном симпозиуме жениха поприличнее.
Лиза еле дождалась десяти часов, когда Валерианов, наконец, вызвал ее к себе.
— Чем занимались на досуге? — строго поинтересовался профессор.
Что в переводе означало: как отдохнули?
— Изучала на практике симптомы гетерохромофилии, о которой раньше лишь читала, — доложила Лиза.
То есть о работе не забывала ни на миг даже в Каирском музее.
— Надеюсь, не на себе проводили испытания? — поднял брови профессор.
— Что вы, нет, — поспешила откреститься она.
Еще не хватало, чтобы научный руководитель начал представлять свою аспирантку в объятиях садовника со шлангом...
— Значит, в патогенном конфликте победило «я»?
Профессор имел в виду, конечно, не себя. А фрейдовское «я», которое вступает в противоречие с сексуальностью, что и создает патогенный конфликт, — Лиза про себя повторила давно выученный урок.
— Ладно, перейдем к делу. — Ирония исчезла из взгляда Льва Алексеевича. — Нам с вами, Лиза, предстоит интереснейшая разработка. Вы, наверное, слышали про дело банкира Воронина?
Лиза напряглась. Опять банкир? Только о нем она в последнее время и говорит. И с Верочкой, и с Андреем, а теперь вот профессор его упомянул. Создавалось впечатление, что этот банкир, как таракан, лезет из всех щелей. Ну и прыть у покойника!