Чужане
Шрифт:
Вот видите, и у нас с вами голову успело заложить всей этой чертовщиной. Каково же было Рептухе с Ундером, ежели тогдашние человеческие мозги на добрую половину были еще со мхом перемешаны? Вот и подумалось им тогда: вдруг да Матвеева проданная душа появилась в деревне только лишь затем, чтобы Марфу окончательно совратить да оставить в деревне после себя очередного Лешню?
Много еще чего поналалакали тогда мужики на Матвея, поку-да-крупной рысцою в четвертый раз за день меряли одну и ту же таежную тропу.
Это ничего, что бежали они до отца Ларивона с пустыми руками, - доказательством их
Теперь мужичкам что остается проделать? Им остается немедля ударить в набат - собрать весь народ. Да чтобы непременно Матвей Лешня в церковь явился. И вот за аналоем да над святою иконою прихожанам все обсказать. Да пущай при этом и Матвей отчитается. А сейчас надобно поскорее до отца Ларивона добежать, согласия его получить.
Батюшка Ларивон с большим вниманием выслушал и Рептуху и Ундера, долго покачивал бородою, долго кряхтел, будто бы влезал на столь крутую невероятность, потом сказал: .
– Давайте-ка мы великой суеты сегодня творить не будем. Поступим так: вы тут оба посидите у меня, подождите, а я схожу до Матвея. Ровно бы Славену пришел проведать на ночь. Потолкую с ним, пригляжусь попристальней: что там, какие в нем изменения произошли. Не может быть, чтобы без изменений... Не так это просто - душе от тела отделиться. Это ж не рубаху скинуть. Так что... вы тут подождите меня, а я скорой ногой...
И ушел.
А над деревнею уже день кончился. С молодым морозцем ночь, как на грех, случилась настолько глубокою, что даже меж самыми дальними звездами еще столько же пропасти оказалось, сколько было до них от земли. Возьми кто да выколи батюшке Ларивону глаз, он и не увидит даже. Не идет Ларивон по улице, а крадется. Боится он, кабы где да повдоль малоснежной канавы не выселиться. Избы кругом спят. А ежели в каком оконце и теплится огонек лучины, так его света хватает только лишь на то, чтобы погуще темноту на деревню собрать...
А мысли-то в голове батюшки Ларивона далеко не святые: мысли-то с чертовщиною пополам.
Вот и зашевелилась в святом отце заячья жилка, и задергалась мелконькая. Ундеров с Рептухою недавний обсказ ожил перед слепыми в темноте Ларивоновыми глазами. И вот уж, вроде, кто-то дышит ему в затылок, вроде бы грозится и его душу из тела вытряхнуть. Вот уж, вроде, ловят его со спины черные руки. А когда поймают, не отпустят...
Ой-ой, как жутко!
Понесло же тесло [7] , да вразмашку плыть... Ох ты, мать Пресвятая Богородица! Напала бы жуть на батюшку немного пораньше, он бы наверняка подхватил полы облачения да припустил бы домой. А тут уж чего? Вот она, Лешнева изба, рядом уже. Вот она, и калитка на Матвеев двор...
7
Тесло - род топора.
Калитка-то вот она, да только ноги батюшки немного как бы от Ларивона отстали. Привалился святой отец к заплоту - подождать, когда они подбегут, сам глядит-видит, отсвет из Лешнева окна по земле серым пятном вытянулся. Окно то и дело заслоняется кем-то - пятно меркнет, потом опять сереет. Похоже, что обеспокоенный Матвей по избе снует; может, с матерью
Ой, жутко опять!
Прямо морока отцу Ларивону.
А еще он слышит, что какой-то побочный звук втиснулся между Матвеевых слов.
Звук этот заставил ризника немного отвлечься от Лешнева настроения. И что же Ларивон услыхал? Услыхал преподобный отец, как из темноты, чуть ли не прямо на него, тихо-тихо пошаркивают об дорогу чьи-то до предела осторожные ноги. И такие они боязливые, словно бы еще раз да повторно до Матвеева светлого окна подбирается он сам, отец Ларивон. Господи! Не раздвоился ли и преподобный батюшка? А ежели не раздвоился, тогда кто же подбирается до Лешневой хаты? Может, Яков Ундер? А может, Сысой Рептуха не утерпел высидеть времени - дождаться вестей от попа? Кто ж это из них притемнил подслушать, какой у Ларивона со мнимым Лешнею разговор складывается?
Хотя ничего хорошего на душе у ризника и до этих шагов не было, однако же сделалось в ней и того хуже: не любил поп непослушания. Но окликать ослушника Ларивон не стал, не стал подзывать к себе да укоры ему строить. Лишь потянул от заплота шею виноватого разглядеть. Тот, ни о чем не догадываясь, дошаркал до самого окна и внимательно взором уперся в самый свет...
Ретивое в преподобном Ларивоне зашлось прежде, чем успел он издать хотя бы малый стон. Не охнул, не квохнул святой отец - так молчуном и поплыл, как ему тогда показалось, с перевернутой земли да прямо в межзвездную пропасть. Там его и укрыла от нечистой силы беспамятная немочь. От той самой, которая со страшной жадностью глядела из ночи в окошко Лешневой избы.
А глядела она - сказать, не поверите, кем.
Глядела она да опять же Матвеем Лешнею!
Из далекого-далекого, надежного укрытия своего воротился батюшка Ларивон на землю - никто теперь не скажет, на какой день. А за то время, покуда он «порхал» меж звезд, внизу, в деревне, с Яшкиной неуемной суеты да с Рептухиного яростного поддакивания, Матвея Лешню заперли-заколотили в его же собственном доме. Готовая помереть за сына, и Славена, его мать ни в какую не согласилась покинуть внезапную тюрьму.
Да «тюремщики» больно-то ее и не уговаривали. Раза два-три сокликнули: желаешь, мол, так выпустим, а потом заложили окна горбылями, дверь замком да ломом, караульщиков наставили и сами недалече присели ждать, когда поп в себя воротился да объяснит им, пошто он под заплот свалился да какое в том Матвеево значение?
- Чем его Лешня так уж из себя выбил, что батюшка Ларивон очухаться никак не соизволит?
– стали они, ожидаючи, гутарить меж собой.
– А ить душа-то Ларивонова тожить, должно, бродит гдей-то, шатается без хозяина.