Чукотка
Шрифт:
– Подождите немного, - сказал доктор.
– Сейчас еще два гостя явятся.
– Да, кажется, все собрались, Модест Леонидович, - сказал учитель.
В комнату вошли Чими и Лятуге.
– Вот это да! Какомэй!
– воскликнула Таня.
– Это, конечно, дело ваших рук, Модест Леонидович?!
– Безусловно! А что, плохо? Я их уговорил купить в фактории костюмы. Полюбуйтесь теперь на них.
Два молодых чукотских парня - больничный сторож Чими и школьный сторож Лятуге - стояли в костюмах и при галстуках. Они застенчиво посматривали на нашу компанию
Все сели за стол.
– Ну вот, друзья мои, теперь давайте поднимем бокалы!
– высоко держа медицинскую банку, сказал доктор.
– Я предлагаю выпить за хороший, честный, способный чукотский народ!
– И за настоящую дружбу, - добавила Таня.
КНИГА ВТОРАЯ
СПУСТЯ ШЕСТЬ ЛЕТ
ВСТРЕЧА
На палубе было сыро и безлюдно. Стоял густой туман, и пароход "Ангарстрой" через каждые две-три минуты давал продолжительные гудки. Он шел средним ходом, опасаясь столкнуться с китобойными судами, плававшими в Беринговом море.
Из полуоткрытого иллюминатора кают-компании доносились звуки музыки и веселые голоса полярников. Я собрался было уже присоединиться к ним, как неожиданно около меня, словно привидение, выросла фигура учителя математики Николая Павловича.
Он молча остановился и, задрав голову, щурясь на лампочку, светившую с грот-мачты, казалось, ловил что-то носом.
– Чих не состоялся, - сказал он наконец с досадой. Помолчав немного, добавил: - Неприятно, когда хочешь чихнуть и не получается.
Слегка поеживаясь, Николай Павлович кутался в демисезонное пальто, втягивая шею в небольшой поднятый воротник.
– Здесь, пожалуй, прочихаешь все три года. Ну и погодка! Это что, господствующая?
– Бывает лучше, - ответил я, разглядывая учителя.
Николаю Павловичу было лет тридцать пять. Внутренне благодушный человек, он с виду казался немного угрюмым и чем-то недовольным. Последние десять лет Николай Павлович безвыездно проработал в средней школе на острове Сахалине. Несмотря на то, что Николай Павлович был физически крепким человеком и здоровью его можно было позавидовать, он получал уже персональную пенсию.
– Старик уже. Выслугу лет имею, - часто говорил он.
– На материке, так называл он землю, расположенную на запад от Владивостока, - пенсию давали за двадцать пять лет работы. У нас на Севере коэффициент: два с половиной. Десять лет отслужил - и... пенсия.
И когда интересовались этим коэффициентом, Николай Павлович охотно разъяснял закон о льготах для работников Севера.
С Сахалина Николай Павлович выезжал на материк только один раз за все десять лет.
Будучи во Владивостоке, он встретился в наробразе с учительницей, работавшей на Чукотке. Она так увлекательно рассказывала об этом отдаленном крае, что Николай Павлович, не задумываясь, "изменил" Сахалину и теперь ехал на три года в чукотскую среднюю школу.
– Хе-хе-хе!
– как-то действительно по-стариковски усмехнулся он.
–
На боку учителя висел бинокль, на животе - "лейка". И это его вооружение в такой туманище вызывало усмешку.
– Погодка называется! Ни поглядеть, ни заснять, - словно угадав мою мысль, мрачно проговорил Николай Павлович.
– А ведь по времени - полдень.
"Ангарстрой" с хрипом продолжительно загудел, и Николай Павлович смолк, прикрываясь от брызг из парового гудка.
– У, дьявол! Плюется, как верблюд!
Николай Павлович прижался к стене кают-компании и заглянул через толстое стекло иллюминатора.
– Эти полярники в щепки разобьют наше пианино. С раннего утра и до поздней ночи фокстротят. Запереть бы на ключ, - недовольно пробурчал он, а то ведь в школу привезем один ящик без клавишей.
Стирая ладонью влагу со стекла, он пристально смотрит на танцующие пары.
– И Татьяны нашей что-то не видно. А тоже любит потанцевать!
Оторвавшись от стекла, Николай Павлович говорит мне:
– Вы знаете, впервые встречаю такую естественницу. Фокстрот больше к лицу словесникам.
– Ну, Николай Павлович, вероятно, это у вас только, на Сахалине! В центральной полосе не только естественники, но и математики все танцуют!
– И независимо от возраста?
– Да.
– А на Чукотке?
– На Чукотке - как в Москве.
Николай Павлович улыбнулся и, помолчав немного, сказал:
– И, знаете, ей идет танцевать. Хотя и невысока, но... что называется: не ладно скроена, да крепко сшита.
Поправив на себе бинокль и "лейку", Николай Павлович вздохнул и предложил спуститься к нему в каюту, сыграть партию в шахматы.
Высоко на мачте мерцает свет. Осторожно шагая, мы пробираемся к каютам. Около кормы стоит человек, свесив голову через фальшборт. Подойдя ближе, мы узнаем нашу естественницу Татьяну Николаевну Вдовину.
– Что вы здесь стоите? Уж не морская ли болезнь при абсолютном штиле?
– спросил Николай Павлович.
– Ужасно досадно!
– порывисто выпрямившись, проговорила она.
– Так хочется посмотреть берег! Ведь несколько лет тому назад я прошла вдоль него пешком. Сколько неизгладимых впечатлений! Как сейчас помню: под конец пути меня довез на нарте малюсенький такой мальчонок Таграй.
Она помолчала немного.
– И вот теперь до того хочется взглянуть на эти места, что словами и не передать! Родными кажутся они мне. А туман все затянул.
– Позвольте, позвольте, дорогая Татьяна Николаевна!
– сказал учитель.
– Насколько я понимаю в географии, вы по этому борту своих родных мест не увидите даже в ясный солнечный день. По крайней мере не раньше светопреставления.
– Как?
– удивленно спросила Татьяна Николаевна, и вдруг, звонко расхохотавшись, она сказала: - Правильно, правильно, Николай Павлович! По эту сторону - американский берег. Я ошиблась.