Чудодей
Шрифт:
Но Станислаус и не ждал чересчур больших подарков от господа бога. Ему хотелось, чтобы рядом с ним был человек, с которым он мог бы поговорить о себе, о своей жизни, о своих мыслях, о том, как эти мысли подчас его мучают, но иногда и делают счастливым. О таком пустячном желании пекаря даже говорить не стоило, и вряд ли оно доходило до всевышнего; вернее всего, оно рассеивалось в более низких небесных сферах, в филиале дождевых туч. Может ли овца понять своего пастыря? Овца идет впереди, пастырь — позади. Овца видит ярко-зеленую рожь рядом с тощим пастбищем. Она бежит в рожь, ей хочется сытного корма и счастья. Пастырь смотрит дальше, он заранее
Станислаус теперь редко разговаривал с богом.
И вот в руках у Станислауса книга о возникновении жизни. Книга стоила тринадцать марок и представляла собой ларец, наполненный сокровищами знаний. Станислаус прочел ее за четыре ночи. В пекарне он без конца зевал. Выделывая хлебцы, он засыпал, колени у него подгибались.
— Гопля! Замечательный управляющий! — ученики рассмеялись. — Видно, стоя спят не только лошади!
Станислаус заснул в субботу после обеда и проснулся только в воскресенье вечером. Он был голоден, но весь насквозь пылал огнем знаний. Жизнь не была более нашпигована вопросительными знаками. Ни один вопрос не остался без ответа, величайшая ясность царила решительно во всех областях. Человек обязан — черт побери! — стать существом одухотворенным, властелином и покорителем земли. Этого хотел и Станислаус. Автор книги, некий профессор По-верхам, подтвердил то, что Станислаус давно смутно чувствовал.
Были ночи, когда он покидал свою каморку, выходил за черту города и шел по дорогам, окаймленным деревьями, в поля и леса. Он приветствовал ветер, называя его благословенной воздушной струей. Он кивал деревьям и говорил им:
— Человек сделал из вас то, чем вы являетесь, помните это, пожалуйста!
Деревья кивали ему в ответ, и он чувствовал себя понятым. Он обращался к звездам:
— Скрывайтесь сколько вам угодно, я вас знаю.
И были звезды, которые мигали ему из прозрачной дали, и тут он тоже чувствовал себя понятым.
Потом наступали вечера, когда Станислаус снова утыкался носом в свою толстую книгу. Уши у него разгорались, он забывал об ужине на хозяйской кухне, но о расчете с детьми, маленькими разносчиками соленых палочек, он никогда не забывал. Он совал им грошовые премии и ни одной минуты не помышлял быть рачительным, расчетливым управляющим. Хозяин не обеднеет, а дети зато повеселеют. Он всегда находил доброе слово для них:
— Если вы все равно уж не спите, смотрите на звезды, маленькие торговцы!
Дети обещали ему смотреть на звезды и, засунув под рваные курточки премиальные хлебцы, крепко прижимали их к худеньким тельцам.
Каморка ученого длиной в три шага и шириной в добрых два была той обителью, в которой Станислаус намерен был раскрыть все тайны вселенной. Он опускал черпак в густое варево человеческого знания, прикладывался к нему и глотал такими порциями, что не мог переварить всего. Он проникал в законы первозданных туманностей и сравнивал эти туманности с мучной пылью, покрывавшей сероватым слоем все инструменты и всю утварь пекарни, когда там вытряхивали мучные мешки. Чудесно ходить по свету просвещенным человеком и на все, в особенности на людей, смотреть под ранее незнакомым углом зрения. Волны светлой радости кружили ему голову, но порой они выбрасывали Станислауса на берег, где он чувствовал себя одиноко и сиротливо. Он все еще не встретил человека, с которым мог бы поговорить о больших событиях в своей душевной жизни…
Ученики, эти бедные духи пекарни, полагали, что стоят на твердой
— К чему бы вы ни прикоснулись на этой земле, во всем есть вода.
Ученики тихо ахали, как при отгадывании загадок, а младший спросил:
— И в картофельной муке?
— Выжми ее — и капелька воды покажется.
Подростки перемигнулись. Стоит ли возражать подмастерью и портить с ним отношения? Гораздо лучше отгадывать загадки, чем работать и потеть.
— И в человеке есть вода?
Станислаус не счел этот вопрос недостойным ответа. Он горел желанием поделиться своей ученостью.
— Вода, которую ты пьешь, выходит из тебя, во-первых, паром, во-вторых, другим способом. Когда вода выходит из тебя паром, ты, говоря по-ученому, потеешь.
Ученики рассыпались в разные стороны, как вспугнутые воробьи. Один схватил в руки кусок теста, другой — скребок, а третий стал посыпать формы опилками. В дверях пекарни стоял хозяин. Станислаус, смешавшись, скатился с лесенки. Он был уже не ученый, а простой рабочий-пекарь, которого хозяин произвел в управляющие. Ученики хихикали.
Старшего ученика Альбина все же тянуло время от времени в каморку ученого. Ему хотелось о многом спросить. Станислаус не заставлял себя долго уговаривать. Воздух маленькой каморки согревался его красноречием. Он доставал с неба огненно-жидкие небесные тела и рассматривал их в своем тесном жилье.
— Некогда земля тоже представляла собой жидкий огонь, — кричал он, как пророк, стоящий на небесной колеснице.
Альбин изумлялся.
— Ну и хлебнули же горя те, кто жил тогда! — Он задумчиво соскребал тесто с пальцев. — С меня хватит жара от печи.
— Не беспокойся, тогда еще не было человека на земле. Наука считает это бесспорным.
— Да, у каждого времени свои трудности, — глубокомысленно произнес Альбин и взглянул на часы. — Мне нужно идти.
Станислаусу не хотелось терять аудиторию. Он заговорил громче и быстрее, но Альбин опять прервал его:
— У меня свидание с девушкой. Надо бежать.
Станислаус давно не думал о девушках.
— Да, пожалуй, — сказал он. Он не хотел упускать ученика и пошел с ним.
Они шли по улицам маленького городка. В конце одной из улиц в окнах магазина отражались поля. Ароматом жатвы веяло с пашен. Люди ходили по каменным улицам, им не было никакого дела ни до ароматов жатвы, ни до полей. В городе у них была своя водяная мельница, свой газовый завод, своя лесопильня, две-три фабрички переводных картинок… Своя промышленность… Чего ж еще желать? Они ходили в свое маленькое кино и развлекались там в меру своих скудных доходов, переступали порог трактира и топили в алкоголе свой страх перед надвигающимся экономическим кризисом.
Насыщенный испарениями воздух в танцевальном зале был густ, хоть топор вешай. Табачный дым от сигарет и трубок, пивные пары и запахи дешевого одеколона — все смешалось. Танцующие шлифовали и протирали свои подметки о паркет. Пары кружились в вальсе; одни — медленно и самозабвенно, другие — точно делая механическую работу, а самые лихие танцоры так отчаянно кружили своих дам, как будто хотели раз и навсегда отучить их ходить по прямой дороге. Никто, кроме Станислауса, не подозревал, по-видимому, что земля с этими сумасшедшими вертящимися людьми и сама вдобавок вертится. Никто?