Чтение онлайн

— Войдите, господин магистр.

В дверях стоял хозяин в сапогах. Он тоже изменился. Жизнь то исчезала с его лица, то появлялась вновь, и это оставило на лице свои следы. Щеки Станислауса ввалились, а щеки хозяина округлились. Сверкание во взгляде осталось, но глаза, глаза стали безразличные, какие-то словно поношенные. По каморке распространился запах сливовицы.

— Время уже ночное… э, ночь, время позднее, но ты отнеси это жене Густава!

И мастер положил на монолог Фауста пятьдесят марок.

Станислаус отодвинул деньги в сторону.

— Она не возьмет.

Она и от меня не берет ничего.

— Она теперь такая важная стала?

— Она работает, убирает улицы.

— Так или иначе, я тебе эти деньги дал, — сказал хозяин, и его нижняя губа обиженно оттопырилась. Его пальцы нащупали на умывальнике гребенку Станислауса. И ухватились за нее. — Поздняя ночь… время идет, а ты все учишься и учишься.

Станислаус протер глаза. Разве это тот человек, к которому он нанялся три года назад? Хозяин, казалось, угадал его мысли:

— Сколько лет ты…

— Три года.

— Совершенно верно, вот уже битых три года меня спрашивают: «Как у вас с личным составом?» Я сказал им про тебя, и они тебя взяли на заметку. Насчет работы. Ничего страшного. — Он провел пальцем по зубцам гребенки. Тррит! Звук словно от тонкой пилы. Станислаус вздрогнул и смахнул со стола деньги, точно мусор. Хозяин выпрямился. — Я не буду стоять перед тобой на коленях! — Трррит! — сказала гребенка. Хозяин дважды промахнулся, пытаясь взяться за ручку двери. Он едва протиснулся в узкий дверной проем. Станислаус смотрел на голую стену каморки. Это был не фамулус Вагнер, это был господин Мефистофель собственной персоной. Мефистофель на распутье. «Эй, Фауст, что ты хочешь, каморку и учение или жизнь и дорогу?»

Тут Станислаус понял, что он не согласен с доктором Фаустом. Тому учение было поперек горла, а ему, Станислаусу Бюднеру, оно было необходимо. Ему необходима была его каморка и материнские заботы хозяйки.

Они шли в «общество». Сапоги хозяина скрипели. От него исходил легкий запах сливовицы. Хозяйские взгляды так и порхали вокруг Станислауса.

— Как подумаю о своем сыне! — сказал хозяин. — Мне бы раньше у него отбить охоту к книгам, а вместо этого я теперь у других ее отбиваю, если уж и ты от меня отшатываешься: тогда я еще во что-то ставил книги.

— И часто мне надо будет ходить в это общество? — спросил Станислаус.

— Боже сохрани!

Хозяин стал как-то странно махать руками и задел корзинку проходившей мимо женщины. Женщина плюнула ему вслед, смачно, от всей души. Хозяин обернулся:

— Погодите, вам еще покажут!

— Да уж, не сомневаюсь!

Значит, никакое это не общество, просто штурм, отделение штурма. И пивная, в которую они пришли, была не пивная, а ресторанчик штурмовиков. Станислаус никогда еще не принадлежал ни к какому союзу, а теперь угодил сразу в штурм.

Они сидели за столами, в сапогах и при кинжалах, пили пиво и слушали, что им читал из какой-то книги председатель союза о некой арийской расе, призванной овладеть миром. Потом они пели песню. Станислаус смотрел на губы хозяина, чтобы по ним угадать текст. Но рот хозяина был не лучшим из песенников. «Господь, наполнивший ковши, вам не желал худого…»

Станислаус испугался: теперь он ничем не отличался от господ из кафе Клунча. Эту песню они в иную ночь пели по многу раз… Вообще здесь все было как в церкви, только мужской, солдатской, потому что опять поднялся кто-то и прочел проповедь о мухах. Одинокий монах спаривал между собой белые и красные цветы, а под конец уже и мух, слепых со зрячими, монаха звали Мендель, и он как бы предвосхитил фюрера.

После слепых мух началась неофициальная часть. Мастер Думпф представил нового товарища. Новым товарищем был Станислаус. Господи помилуй!

— Каждый делает что может и пробуждает в своих людях народное мышление, — сказал мастер и заказал пиво для всех штурмовиков. Скажите пожалуйста! Станислаус обнаружил среди них и Хельмута, который держался отчужденно и важно.

— Тебя хозяин за руку приволок?

Штурмовики смеялись и хрипели. Станислаус пивом смывал свое дурное настроение.

— Я же не моторизованный младенчик, как некоторые.

— Хо-хооо!

Перед Станислаусом вырос какой-то штурмовик с кривыми ногами наездника. Своей пол-литровой кружкой он чокнулся с новым товарищем. Небольшая кружка Станислауса разлетелась вдребезги. В руке у него осталась только ручка. Злорадный хохот вооруженных кинжалами мужчин. Кривоногий обошел вокруг пивной лужи, поднял ногу и пукнул. Станислаус увидел разинутую в ухмылке пасть и кабаньи клыки. Да, Станислаус так и стоял с ручкой от пивной кружки, а тот, с кабаньими клыками, ухмыляясь, орал:

— Прозит!

— Прозит! Пей, кто может! Ура евреям в аду!

В своей каморке Станислаус поспешил все это забыть.

Вот дурни! Рады горло драть!

Нашли хорошую кантату

О том, как крыс уничтожать![2]

Что хотел поэт Гёте в своем «Фаусте» сказать нам этими строчками? Станислаус написал об этом сочинение для своих далеких учителей, и его труд был проникнут отвращением, которое он вынес из пивной штурмовиков.

Потом он восхищался этим хитрецом, Пифагором, который обнаружил, что на линиях прямоугольного треугольника нужно построить три четырехугольника, чтобы доказать, что два боковых четырехугольника вместе по величине равны нижнему. Какой нормальный человек до этого додумается! Станислаусу доставляло удовольствие идти след в след за древними учеными и радоваться тому, как их фонари отбрасывают маленькие кружки света на темноту всечеловеческого неведения.

Но жизнь все не оставляла его в покое. Она постучалась к нему в дверь и прислала мастера Думпфа с коричневой рубашкой и обмотками в руках. Пока эти вещи взяты напрокат, потому что пора идти на строевую подготовку. Хозяин обернул ноги Станислауса серо-зелеными обмотками, не гнушаясь таким занятием. Теперь Станислаус выглядел как выпавший из гнезда птенец ястреба: пухлые ляжки и сухие икры.

Так вот она какая, эта подготовка: они стояли строем на спортивной площадке. Штурмовик с кабаньими клыками стоял перед ними. Строй был ровный, только Станислаус стоял неправильно.